Первенцы
Шрифт:
– Не все. У меня есть просьба. – Отто кивнул: «Я слушаю». – Отдай мне ее лошадь.
Вечерница будто не заметила смены седока, только лениво повела ушами, когда он обратился к ней по имени. Кто-то из людей Тильбе сказал, что кобыла немного странная, и Гашек ответил: «Я знаю». Он видел, как со скрипом открылась дверь повозки, и оттуда вывели за руку девушку с темно-рыжими волосами. Она окликнула Отто; он прервал разговор с оруженосцем на полуслове, подошел к ней и крепко обнял, а она обняла его в ответ.
Закружили над пепелищем беспокойные вихри. Старая кормилица Гавра говорила, что духи умерших со временем становятся ветром. Гашек развернул Вечерницу на восток. Ветер шептался о чем-то с курганами
Всегда, повсюду, где бы он ни был, они – за его спиной.
Эпилог 1. Башня
Есть на свете люди, утверждающие, что им снятся особенные, странные сны – видения, которые потом сбываются наяву. Ортрун Фретка была не из таких людей. Она всегда знала: если ей что-то приснилось, значит, уже сбылось. И этой ночью она видела занесенный снегом курган Марко Ройды, могучего Крушителя Черепов.
Он получил почетное прозвище на войне – она помнила эту историю, как помнила и день, когда в Сааргет прибыл гонец с вестями о мире. Ей было тогда лет девять, она бежала во двор сломя голову, услышав о том, что кто-то приехал – думала, это вернулся отец. Но отец задержался, потому что участвовал в сейме берстонских господ.
Кто-то из взрослых суеверно прошептал: «Война наконец-то кончилась». Однако маму эта новость совсем не обрадовала: сжав письмо в кулаке, госпожа Мергардис жестом отослала гонца прочь и ушла. «Мир – это ведь хорошо?» – спросила Ортрун брата-близнеца, потому что он стоял ближе всех. Освальд высморкался в рукав и ответил: «Только когда ты выигрываешь». Мама, которую очень красила поздняя беременность, сидела в спальне у камина, где сгорало ненавистное письмо, гладила живот и плакала. Когда подошла Ортрун, взяла дочь за руку и сказала: «Запомни, милая: пусть каждая слезинка твоя станет каплей крови твоего врага». Тогда никто и подумать не мог, насколько пугающе точно исполнится ее пожелание.
Через пару недель после того разговора Ортрун, играя с братом в салки, споткнулась и разбила коленку. Было так больно, что она заплакала, а Освальд испугался и сразу позвал маму. «Думает, я пожалуюсь и скажу, что это он меня толкнул», – решила Ортрун, но маме не было дела до ушибленной коленки. Обнимая огромный живот, госпожа Мергардис села напротив дочери и вытерла платком ее слезы. На светлой ткани проступили алые пятна. «Мама, она теперь что, умрет?» – шепотом спросил Освальд. Госпожа Мергардис очень серьезно ответила: «Мы все однажды умрем, мой мальчик. А сейчас давай договоримся, что это, – она скомкала окровавленный платок, – будет нашей с вами тайной».
Много позже Ортрун осознала, что в стенах ее родного замка нет ни одного камня, который не знал бы какой-нибудь тайны. Разбитая коленка со временем зажила, госпожа Мергардис легко и быстро разрешилась от бремени, насовсем вернулся домой отец, и в Сааргете появился Марко.
Вслух они называли его другим именем. Не только седые волосы делали нового начальника стражи похожим на древнего старика – еще молчаливость и тяжелый, печальный взгляд. Ортрун поначалу побаивалась этого человека, старалась обходить стороной, чтобы не превратиться в ледышку от соприкосновения с его холодностью. А однажды, когда она в шутку пряталась от брата в темном углу коридора, Марко шел мимо и почти незаметно ей подмигнул. Ортрун даже забыла расстроиться от того, что ее убежище раскрыли – так необъяснимо подействовала эта мелочь. Когда Освальд сказал, что начальник стражи станет учить его обращаться с оружием, она приосанилась и заявила: «Я тоже хочу».
Господин Артуш искренне не мог понять, как это
У госпожи Мергардис от горя пропало молоко, и Марко привез откуда-то Ютту, молодую вдову-кормилицу, хотя таких распоряжений ему не давали – мама почти никогда не признавала вслух, что нуждается в помощи. И все же кормилицу приняли, как должное: сааргетский управляющий вскоре взял Ютту в жены, госпожа Мергардис доверила ей многие хозяйственные вопросы, Ортрун нашла в ней добрую сестру, о которой всегда мечтала. Именно она и поблагодарила Марко за это самовольство, а он только кивнул и ответил: «Держи щит ровнее».
Она за много лет ни разу не видела его улыбки – только слышала, как по-особенному менялся голос, когда он был доволен ее успехами. Госпожа Мергардис как-то сказала управляющему: «Он много сил вкладывает в Освальда, но я вижу, что Ортрун – его любимица». Она тогда впервые задумалась об этом и осознала, что мама права. Стало тепло и приятно, как никогда прежде, и Ортрун взялась за тренировки с таким воодушевлением, что однажды в учебном бою чуть не сломала брату руку. Марко успокоил ее и потрепал по взлохмаченным волосам: «Побереги этот задор для докучливых женихов». Ортрун выпалила: «Мне не нужны женихи!» – но никто не понял тогда, что она имела в виду. Она и сама не до конца понимала – только время все расставило на места.
Когда прошла памятная трапеза по господину Артушу, в Сааргете наступили спокойные времена: виноград от года к году родился славным, подрастали дети, полнились сундуки. Ортрун, приучившейся прятать слезы от посторонних, почти вовсе не приходилось этого делать – не так уж часто возникали поводы поплакать. Их с мамой беспокоило лишь, что никак не наступает пора ее женской зрелости. Освальд все пытался выяснить, о чем таком шепчутся с госпожой лекари, но Ортрун отгоняла его, как муху – своими сомнениями и страхами она делилась только с мамой, Юттой и Марко. Иногда они собирались за столом всемером: госпожа Мергардис с детьми, управляющий с женой и начальник замковой стражи. Ребенок Ютты, которого она кормила вместе с Модвином, не дожил и до двух лет. «Теперь у меня большая семья, – с улыбкой говорила она, – я счастлива».
Как только пришло для этого время, Освальду подобрали невесту из хорошей семьи: к ним приезжали даже представители, чтобы заключить брачный договор. Самой свадьбы нужно было еще дождаться – девочка оказалась чересчур юна, но все решили, что это к лучшему. Мама часто повторяла: «Когда мне исполнилось четырнадцать, я отказала первому жениху». Когда Ортрун было четырнадцать, она написала Марко письмо. Длинное, на трех листах, исцарапанных пером с обеих сторон – писарь часто журил ее за слишком размашистый почерк. Пока начальник стражи сопровождал брата на первой большой охоте и комната его пустовала, она тихонько туда пробралась и оставила свернутое послание в сундуке с одеждой. Освальд приехал через несколько дней, довольный, с хорошей добычей – Ортрун решила, что это добрый знак. Ей ужасно хотелось подсмотреть, как Марко найдет письмо, через расшатанный камень в стене, но брат позвал поглядеть на разделку туши, и она согласилась, чтобы не вызывать подозрений.