Перстень Рыболова
Шрифт:
Внизу лежал город.
Город под темной водой. Вечная тьма стояла над ним, тьма сотен веков. Там жили. Стучали по сумрачным каменным улицам призрачные подковы, колеса, звучали призрачные голоса, сочились сыростью мрачные сады, звучали похоронные колокола. Арвельд не видел людей, но почувствовал вдруг, как сотни глаз обратились на него. Они ждали от него чего-то… Его самого. Замерли шаги, стихли разговоры, растаял колокольный звон. Протянулись к нему невидимые руки. Голова у Сгарди опустела и закружилась, а потом наполнилась тем самым звоном. Город позвал его. Арвельд качнулся навстречу темной глубине,
– На небо! На небо посмотри, Арвельд! – донесся из другого мира резкий хрипловатый голос. Похоронный звон, наполнявший голову, разорвался и померк. Отзвуки погребальных колоколов растаяли. Морок спал.
Арвельд встряхнул головой, глубоко вздохнул.
– Спасибо, – только и сказал он.
– Гляди, – указал Паломник на провал.
С той стороны, откуда они явились, двигался обоз. То был богатый купеческий обоз, которых много ездит по дорогам Светломорских земель, оставляя глубокие тележные колеи. Кони, встряхивая гривой, тащили повозки, груженые товаром. Только этот обоз шел в полной тишине.
Вот первые телеги дошли до провала в гати. Кони вздрогнули, встали на дыбы – Арвельд будто услышал ржание обезумевших от ужаса животных – и телега медленно начала погружаться в самую топь. Купцы метались, цепляясь за мостки, судорожно пытаясь выбраться, но трясина засасывала всех. Вскоре обоз ушел под черную воду. Какое-то время на ее поверхности еще лопались пузыри, но потом и они исчезли.
Путники стояли неподвижно. Арвельд мертвой хваткой сжимал поясок, спина была в испарине. Паломник дернул его за руку.
– Идем, – хрипло выговорил он. – Нечего тут стоять…
Снова пошла гнилая, туманная топь. Время будто замедлялось, наконец Сгарди стало казаться, что здесь, на болотах, оно вовсе исчезло. И когда кочки под ногами стали попадаться чаще, он даже глазам не поверил. Земля становилась тверже, туман мало-помалу рассеивался.
На гать Паломник по-прежнему не сворачивал, хотя трясина заканчивалась. И вскоре Сгарди понял, почему.
У самого края мостков, между двумя взгорками воткнулась уродливая избенка из почерневших бревен, с покосившейся крышей. Изба сильно осела, одним концом сползла в воду. Убого и ветхо было жилище, однако при виде его не жалость брала: изба смотрела злобным сморщенным колдуном, который уже давно сам толком не жил и другим житья не давал.
На крыльце навалена была груда тряпья, грязного, потерявшего всякий цвет. Поверх тряпья торчало гнездо, свитое из нечистой соломы. Арвельд пригляделся: из гнезда смотрели два круглых выпуклых глаза. Белесоватые бельма безо всякого выражения следили за двумя чужаками, пробиравшимися по болоту. Потом Сгарди различил в гнезде бороду и сбившиеся волосы. Из-под тряпья торчали морщинистые руки с длиннющими желтыми ногтями. Существо неподвижно сидело на крыльце убогого жилища, все смотрело и смотрело на них своими белыми глазами. И могло сидеть так целую вечность.
Паломник мельком глянул на белоглазого сидельца, тут же отвел взгляд и продолжал шагать вперед. Шли они быстрее и увереннее – болото кончалось. Туманные волны расходились, таяли, кругом торчали моховые кочки.
Когда миновали гать, Арвельд не выдержал и обернулся. Существо все так же сидело, не моргая и не шевелясь, и глядело им вслед.
Издалека
– Выбрались, – только и сказал он.
X
Болотистая низина с ельником осталась позади, и вокруг снова встали стройные корабельные сосны. Синий пояс неторопливо тек в крутых обсыпчатых берегах, из которых выпирали мохнатые корни. Под одной пещеркой из корней устроили привал.
– Благодать! – Паломник расчистил стойбище от веток, пока Арвельд отмывался в реке от болотной грязи. – Был бы я монах-пещерник, тут бы и обосновался…
Сгарди глянул через плечо.
– Да ты совсем не измазался! – удивленно заметил он.
– А мне это незачем, – усмехнулся тот. – Тебя-то разве тому не учили?
– Чему? – спросил Арвельд, оттирая рукава.
– По грязи лазить так, чтобы следов не оставалось. Ни на грязи, ни на себе. Это ж часть воинского ремесла. – Паломник раскрыл суму, выкладывая снедь. – Как нынче дела обстоят, не знаю, а раньше так бывало: если поросенком выйдешь, высекут, потом каждый божий день в тех местах лазить заставят, хоть до самой смерти, покуда легче ветра ступать не научишься. Про то, что одежду сам стирать будешь, я и не говорю.
Арвельд с любопытством обернулся.
– Ты-то откуда знаешь?
Паломник буркнул что-то и снова уткнулся в суму. Сгарди сел рядом.
– А что за диво сидело там, у избы?
– Хозяин болот, – ответил Паломник, с хрустом откусив луковицу. – Под таким именем его знают в окрестностях. Лет ему не одна сотня.
– Как он глядел тогда, – Арвельд поежился. – Будто выжидал!
– Именно выжидал, – кивнул Паломник. – Он за межой смотрит, и вся жизнь его – сидеть и караулить странников, вроде вот нас с тобой, которых угораздило в Дряхлую гать сунуться. Первым не нападет – закона такого нет. А попробуй-ка только зазеваться да в трясину соскользнуть! Не выпустит.
– А город? – спросил Сгарди.
– Ага, таки не удержался и глянул, – Паломник раскрошил хлеб и бросил воробьям, с чириканьем прыгавшим под ногами. – Скарна. Кажется, так его зовут. Красивый был городок, долгие века стоял на Синем поясе… Прокляли его, за что – уж и не знаю. Река разлилась и затопила его со всеми домами, церквями и народом, да только сама захлебнулась: неспроста болотина такая легла! Сам Окоем здесь размыло, теперь, поди, навеки. Слышал я от них, – Паломник мотнул головой на ту сторону Синего пояса, – будто Первый рыболов и владыка той стороны хотели эти земли разделить. Только никто не польстился на такое богатство. Шутка ли – проклятый город… Вечного покоя Скарна тоже не захотела, жители ее приладились и под водой жить. Одно плохо – живут уж тысячу лет, время их останавливается, густеет. А когда падает в болото новая душа, город оживает… Оттого и придумали вещи в топь кидать, вроде как обманывать, чтобы не так к себе тянули. Тот обоз – последний раз, когда люди туда попадали. Видно, хорошо гать их запомнила! Вечно бога молить буду, что выбрались…