Периферия

Татур Сергей Петрович

— Мать? — спросила она и вдруг стала ниже ростом, словно сложилась пополам, чтобы смотреть на меня снизу вверх. — А у меня здесь сыновья. Одного погубил мотоцикл, второй… при исполнении интернационального долга! — Она кивнула в сторону — где был юг и сопредельная страна. — Ты не ропщи, а верь. Будет легче.

Я посмотрела ей в глаза. Ее горе было большим-большим. А я в утешители сегодня не годилась.

— Я верю, — сказала я, не поясняя, что верю не в бога.

Она закивала и отдалилась от меня, подхваченная какой-то отрешенностью. Только отрешенность позволяла ей подниматься над болью. Глаза ее странно расширились, в них не стало человеческих чувств. Я подумала: «А разделил ли кто-нибудь с ней ее горе? Почему я, считающая себя доброй и чуткой, не расспросила ее, не проявила участия?» Ее уже не было. Она растаяла в сумерках, слилась с ними. Ночь надвигалась, обволакивая

лиловой кладбищенской жутью. Круг, в котором различались предметы, сужался, а дальше, за его зыбкими пределами, призраки начинали свои бестеневые хороводы. Сдвигались надгробия, разверзались могилы. Скорее отсюда! «Борис Борисович!» — порывалась позвать я. Прислонилась спиной к дереву, чтобы не озираться. Ощущение жути усиливалось.

— Вера! — окликнул меня Басов.

Я пошла на голос. Отлегло. Какой-то бродяга укладывался спать прямо на скамейке. Скорее всего, семьи, работы и нормальной жизни лишил его портвейн. Один из многих…

— Ты совсем скисла, — заметил Борис Борисович, вдруг перейдя на «ты». — Я провожу тебя. Не прекословь!

Это было как прыжок в неизвестность. Я и не думала прекословить. Невнятно пролепетала:

— Вас не будут ждать… дома?

— Мне дозволено приходить когда угодно, — с достоинством произнес он.

Мы шли к метро, потом ехали, потом пересели в трамвай, потом шли по длинной и узкой улице… Я говорила ему самые нежные слова, а он их не слышал… Если бы меня спросили сейчас, как сбываются мечты, я бы крикнула: «Вот так! Вот так!» И представила, как утром он крадучись выходит из моей квартиры. Верка-соблазнительница. Никогда не была ею, но это не значит, что не мечтаю ею стать.

Он рассказывал, как необычно провел нынешний отпуск. Амударья, плотик из автомобильных камер с шалашом на дощатом настиле, судаки на завтрак, обед и ужин и комары, которые каждую ночь заставляли их искать пятый угол. Экзотика! Я ликовала: он добивался моего расположения. Однажды утром его брат взял на спиннинг двухпудового сома. После этого шалаш на плотике пришлось капитально ремонтировать. Соменок угостил нехитрое строение двумя ударами хвоста, и камышовые стенки полетели в родную стихию.

— Не представляю, — сказала я. — Вы, оказывается, большой оригинал. Сослуживцы не смеялись над вами?

— Ты думаешь, я трезвонил об этом путешествии? Ошибаешься. Мне вполне достаточно открыться одной родственной душе…

— Все, мы пришли, — сказала я, когда мы остановились у красных ворот. — Зайдете? У меня чай цейлонский.

Меня бросило в жар от неожиданной смелости.

— В другой раз… Хорошо?..

Что-то его смутило. Что? И что еще он мне скажет?

— Нескромный вопрос: почему ты не замужем?

— Разве по мне не видно?

Я различила в темноте его улыбку: сверкнули зубы, прищур почти спрятал белки глаз.

— Не верю, — сказал он.

Я вздрогнула от тепла его слов. Он не льстил, не кружил мне голову. Он говорил то, что думал. Я знала, я ждала: должен быть на земле человек, который заметит меня, выделит и позовет. Почему бы этому человеку не быть Борисом Борисовичем Басовым?

— Спокойной ночи! — сказал он, обнял меня, но обнял по-товарищески, не привлекая к себе, и ушел.

Как мне хотелось коснуться щекой щеки! Какими добрыми глазами он смотрел на меня!

Я запела, закружилась по комнате. Меня любят. Любят! Любят!

12

Работала до восьми, а настроение такое, что с радостью проработала бы и до двенадцати. Теперь Борис Борисович знает, к кому обращаться со срочным заданием. «Останемся, Вера?» — говорит он. И я рада-радешенька, что нужна ему. Мы пускаем воду или чертим графики. Он сияет, когда очередная точка ювелирно совпадает с другими точками одной кривой. Если же точка «отскакивает», у него недоуменно взлетает бровь, и тогда первым делом мы проверяем расчеты. Несколько раз мне уже помогала интуиция: я быстро находила ошибки. Я уже не новенькая, которой ничего нельзя поручить. А по терем-теремку шелестит шепоток: «Бэ Бэ Верку охмуряет, вот умора!» Наподобие легкого сквознячка: когда он есть, боишься, простудиться, а когда его нет, чего-то не хватает, душно и грустно и некуда себя деть. Шепоток меня не коробит. Зато сколько мы успеваем, когда остаемся одни!

Басов провожает меня только до трамвая, но и этого внимания мне достаточно. В его отношениях со мной стала проскальзывать властная нотка, и даже не дружественная, а именно властная. Так, ожидая от других возражений, несогласия, он наперед знает о полном и совершенном моем согласии. Я часто ловлю его пытливый

взгляд, в котором, несомненно, присутствует мысль обо мне. Это совсем немного, но я счастлива. Откровенно говоря, я боюсь большего, хотя готова и жду.

Бориса Борисовича нельзя назвать человеком, лишенным самолюбия. Я уже заметила, что наступать себе на ноги он не позволяет. Чувствителен к несправедливости. Он из тех, кто всегда выстаивает в очереди до конца. Я слыхала от него только о летнем путешествии по Амударье. И — ни одного упоминания о жене, дочери. Варвара уже намекала, что у него тяжелый характер. Намекала, что, если он мне нравится, я должна терпеть его метания, непостоянство и прочие странности. Я так и не поняла, были ли ее предостережения доброжелательны. Наверное, да. Как ни любит она уколоть, дать почувствовать, что видит все твои тайны и смеется над их обыденностью, тут она не смеялась…

Когда я не остаюсь сверхурочно, я скучаю, почти мучаюсь. Дома, если я не сижу за дневником, тоска такая, словно вот-вот рухнут сразу все стены. Работать с Борисом Борисовичем вечерами или думать о нем в своей комнате — совсем не одно и то же… Думая о нем, я каждый раз прохожу один и тот же путь — знакомую в мельчайших подробностях любимую дорогу. Я выучила ее наизусть, но ни одна деталь ее пейзажа не стала от этого назойливо-докучной. Живой Басов не похож на Бориса Борисовича моего воображения. Он совершенно глух к моим мыслям, прочесть или услышать их не способен. А неизвестность того, что он сделает в следующую минуту, держит меня в постоянном напряжении. Глухой к моим фантазиям, он фанатично влюблен в работу. В воду, обтекающую модели. В выведенные им закономерности и построенные графики. В поправки, которые он вносит в первоначальные конструкции и которые в конечном счете экономят государству суммы, намного превышающие все то, что он сможет заработать до конца дней своих. Почему же, однако, столь высокая отдача не ведет к увеличению заработка? Тут что-то не так. Ну, положим, Басова не надо стимулировать. Банкноты за финишной ленточкой не ускоряют его бега. Для других же это очень важно. Та же Инна делала бы гораздо больше, если бы ее заработок зависел от конечного результата. И я, наверное, делала бы больше. Неужели нельзя это отрегулировать? Например, только наша лаборатория при правильной оплате труда могла бы обойтись пятнадцатью работниками вместо двадцати. Я представила себе масштабы страны и то, что могло бы принести всем нам правильное стимулирование труда. Но не я должна представлять себе все это и делать надлежащие выводы! У меня в подчинении нет и одного человека.

Я вновь опускаюсь на землю, снисхожу к тому, что рядом со мной. Я думаю, если бы работающие с Басовым люди были заменены безотказными и всепонимающими ребятами, он бы, наверное, был счастлив. Почему же я почти заболеваю, когда он не просит остаться меня после шести? Почему в такие вечера мне дома неуютно, зябко? Зато какое наслаждение сидеть в его кабинете, считать или чертить и украдкой наблюдать за ним, делающим самое важное дело на земле — свое дело!

Я должна входить в его жизнь медленно-медленно. Чтобы он, оставшись один, вдруг остро почувствовал отсутствие человека, с которым ему только что было хорошо.

— Что у тебя с родителями? — как-то спросил он. — Не жалуешь?

— Не жалую, — сказала я.

И поведала ему историю наших взаимоотношений. Он удивился, ему захотелось пожалеть меня. Но он не знал, как это делается, и лишь тяжело вздохнул. И крепко сжал мне ладонь, когда подошел мой трамвай.

13

Пригрело солнце, и я решила вернуться с работы пешком. Сказать правду, мне очень надоело чувствовать чужие локти в салоне трамвая или автобуса. Март стоял во всей своей голубой прелести. И травка зеленела, и солнышко блестело, и ласточка, наверное, была где-то в пути. До дома я могла дойти по железной дороге, по шпалам — забытое детское ощущение! Расстояние между шпалами почти равно длине моего шага. Я шла быстро, и скоро мне стало жарко и я сняла плащ и расстегнула кофту. Над рельсами висел сверкающий медный провод, а шпалы теперь были серые, железобетонные, фигурные, и наступать на них было не так удобно, как на деревянные. Прогрохотал пассажирский, обдав зеленым цветом, запахом машинного масла и туго сжатым воздухом. Застонали и умолкли рельсы, последний вагон, раскачиваясь, скоро уменьшился до размеров спичечного коробка. Тишина воцарилась, и я заметила, как парят рыжие бугры и дорожки, протоптанные в глине, и сама насыпь. Погожий день жадно вытягивал из земли воду. По низинам уже щетинилась трава, и купола персиковых и абрикосовых деревьев были бело-розовые, пышные.