Периферия

Татур Сергей Петрович

Пришел страх. Вдруг мне показалось, что у старухи слегка приподнялась грудь. Нет, та же неподвижность. Как же я теперь буду одинока. Ночами я, наверное, буду чувствовать ее присутствие, буду с рвущимся из груди сердцем вглядываться во мрак, где стоит пустая кровать. Не так уж плохо было мне с ней, беспамятной. В минуты просветления она была душевна и участлива, и редкие эти проблески запомнились. Бабушка, милая ты моя! Каким светом однажды ты меня озарила, когда сказала: «Какая ты красивая, Вера!»

Потом возле умершей забурлил людской поток. Вопросы, слова участия — все это как-то обтекало меня, ничто не задерживалось близ сердца. Я открыла настежь окно и поехала

улаживать дела, связанные с похоронами. Я словно ступила на хорошо отлаженный конвейер проводов усопших. Конвейер передавал меня от человека к человеку, и я получала нужные бумаги, заказывала гроб, венок, место на кладбище, катафалк. Деньги текли, как слова соболезнования. Ульмас Рахманович дал машину, пообещал прислать ребят. А я тогда на него накричала! Выйдя от него, я обронила слезу. Бабушка приехала в Ташкент, к моей матери, в начале войны; возвращаться на пепелище не стала. Она была мне ближе и роднее матери, и я любила ее, искала защиты от рукоприкладства пьяных родителей. Она, можно сказать, вырастила меня. У нее были шершавые крепкие руки славно поработавшего человека. Малограмотная, несовременная, она продолжала жить где-то в начале века. Давно ушедшие понятия и обычаи над ней сохраняли власть, и это объясняло ее непритязательность и многотерпение. Годы ее молодости так и остались для нее несравненными и лучшими. Колоссальный рывок вперед, совершенный страной, мало ее задел. Поудивлявшись автомобилям, самолетам, телевизору, она забывала о них. Зато любила рассказывать, как работала в поле, возила сено, копала картошку, поднимала на чердак пятипудовые мешки с зерном, и мне не надоедали ее одни и те же слова, ее повторы — в них было живое человеческое тепло, в них была грустная память о том, чему не суждено повториться. Бабушка любила меня. Теперь, у остывшего ее тела, до меня дошло, какое это богатство — простая человеческая приязнь.

Услышав о смерти бабушки, мать всхлипнула, но слезы ее вскоре высохли, и она с обычной своей недоброжелательностью заговорила о сослуживцах, которые строго с ней обошлись. Отец произнес: «Вечная память». И склонил голову. Картинно он скорбел, меня передернуло. От них пахло вином. Неужели вино так вытравляет из человека все человеческое? Напрочь лишает его стыда, совести, милосердия, порядочности? Вероятно, так. Обратных примеров я не встречала. Они были рады, что все хлопоты я взяла на себя. Из всего погребального цикла их интересовали поминки. Мать деловито подсчитала, сколько надо купить водки и вина. Я не выдержала и ушла. И горько плакала по дороге, не стесняясь прохожих. Ночью меня преследовали кошмары. Бабушка лежала на столе со сложенными руками, и мне казалось: что-то должно произойти.

Утром я поехала на кладбище. В ожидании могильщиков я стояла у свежих холмиков, к которым сегодня прибавится еще один. Было тихо в обители мертвых. Снег прятался под деревьями, на черных листьях, а на открытых местах его уже не было. Макушки деревьев были облеплены воронами. Я думала о скоротечности бытия и о том, сколько ненужной боли мы порой приносим близким сознательно и целеустремленно… Легкий морозец сковывал землю, пощипывал щеки. После обеда глина станет цепляться за сапоги. Солнечный луч скользнул по мне. С деревьев сорвались тяжелые капли, иней становился обыкновенной водой. Вдруг пахнуло первым теплом весны. Март напоминал о своем сошествии на землю. А я не оттаивала вместе с деревьями. Чем отличается неизбежность в девяносто лет от неизбежности — этой же самой, непредсказуемой, всегда таящейся рядом, которая обрушивается в самое неподходящее время и в любом возрасте?

Похороны и поминки я старалась

не запоминать. Над поминальным столом не витала горечь утраты. Люди пили, говорили о своем. Неестественно громкое слово вдруг выскакивало, смех раздавался. Никто не страдал, не сострадал, не переживал. Не устарел ли этот обычай? Или я опять элементарно неправа и эти люди ведут себя так потому, что не знали бабушку? Я искусала губы, пока дождалась их ухода и тишины. Ни Борис Борисович, ни Инна на похороны не пришли — почему? Зато очень помог Ульмас Рахманович. И слова нашел, и участие проявил не показное. И вот опять мне стыдно, что сорвалась я тогда, не поняла и не приняла его опеки. А Инна позволила себе отговориться занятостью. Если у нее холодное сердце, так она еще несчастнее меня.

11

В перерыв Инна взяла меня за локоть, отводя в сторону. Мы вышли на солнышко, и она, подставив лицо набирающим силу лучам, долго и сумбурно объясняла, почему не пришла на похороны. Она не выносит мертвых, она потом не спит. «Не пришла, и ладно, — думала я, — зачем мне твои оправдания?» Какая звонкая в этот час была капель!

Борис Борисович остановил меня перед концом рабочего дня. Причину своего отсутствия на похоронах объяснять не стал, а ошарашил меня предложением поехать на кладбище. Я заморгала, начала благодарить, сбилась, засмущалась…

Нырнули под землю на станцию метро. От конечной станции пошли пешком. Долго молчали, я не знала, о чем говорить.

— Как вам у нас? — спросил вдруг он.

— Знаете, ничего. Одно не по мне: почему мы ведем себя так, словно давно стоим на высотах, к которым в действительности только приближаемся? Взять наших… Ну, Гумара, Марго, Варвару…

— Люди у нас самые обыкновенные, — перебил он. — Вы забыли Инну, она даст фору всем этим сладкоголосым мальчикам и девочкам, которые мечтают о красивой жизни. Внешне она — о! А если заглянуть в душу? Там такие пласты себялюбия…

Я поразилась его проницательности. И увидела, что меня продолжает тянуть к Инне. Пусть она черства, пусть апатична ко всему, что не несет ей новых радостей и впечатлений, но она — куколка и всегда будет ею.

— Разве вам не нравится Инна? — сказала я.

— Эх, Вера, Вера, как вы еще чисты и наивны! — ухмыльнулся он. — Но раскусите, пожалуйста, Инну сами. Я же вас предостерегу: ни в чем серьезном на нее не полагайтесь.

— Знаю, — обронила я.

— Зачем же тогда вертитесь подле нее?

Я пожала плечами.

На кладбище были женщины в черном. Согбенные, похожие на тени, они становились частью кладбищенского пейзажа. Я их понимала. По странной инерции умершие еще долго оставались для них живыми, и здесь, на кладбище, это ощущение было сильнее, чем дома.

— У вас здесь кто-нибудь есть? — спросила я.

— Отец.

Могила бабушки была заметна издалека: свежий венок с лентой из черного крепа, восковые цветы, не полинявшие от непогоды.

«Надо посадить что-нибудь грустное, сирень или астры. В сентябрьских астрах столько прелести!» — подумала я.

— Пусть все это быстрее заживет, — вздохнул Борис Борисович. — Ваша бабушка долгожитель, и если у вас ее наследственность…

— Не будем вторгаться в неведомое, — сказала я. — Пошли, уже поздно…

— Так скоро? — удивился он. — Я сбегаю на могилу отца, а вы подождите. Вам не будет страшно?

Вечерело. Я стояла и думала о Басове. Он женат — ну и что? Мало ли на свете людей, которые женятся неудачно?

— Кхе! Кхе! — раздалось за спиной.

Я вздрогнула. Пожилая высокая женщина в черном сливалась с сумерками.