Периферия
Шрифт:
Исподтишка я наблюдаю за Басовым. На нем новый синий костюм с большими накладными карманами. Он гладко выбрит, подтянут. Сразу помолодел. Наблюдая за ним, я проморгала уход Инны. Ее хватились, когда стали садиться за стол. Варвара съязвила что-то насчет несоответствия нашей убогой компании ее возвышенным вкусам, но другие от комментариев воздержались. Столы накрыли в самой большой комнате. Сели. Раимов сказал слово, ему зааплодировали. Сдвинули стаканы. Борис Борисович сидел рядом
— Танцы! — вдруг воскликнула юная Марго.
Я придвинулась к Борису и сказала:
— Не пейте больше. Идемте танцевать!
— Этому не обучен, — возразил он, но к стакану больше не притронулся. Мягко коснулся ладонью моего плеча. — Сиди и не мельтеши! Пусть молодежь резвится, я это люблю.
Раимов ушел. Марго включила магнитофон, но мальчикам все еще было не до нее. Я буквально оторвала Басова от стула, и он послушно пошел танцевать. Мы танцевали до упаду. Кажется, я перетанцевала всех.
Вскоре нам с Басовым стало скучно, и мы незаметно ускользнули. Обилие света ослепило нас. Закатное солнце било в глаза.
— Ну, и куда мы? — спросил Борис Борисович. — Ты что предлагаешь? Я, кажется, влюбился…
— Если — в меня, то я приветствую ваш безответственный поступок! — смело сказала я.
— В тебя. Ты чудесная женщина, но ты не знаешь этого. Поедем к тебе. Мы будем пить чай и играть в шахматы. У тебя дома есть шахматы?
— У меня есть все. Почему вам так захотелось сегодня напиться?
— Мне? Вот уж нет!
— Мне пришлось вас удерживать, и на это обратили внимание.
— Вера, ну, не надо! Как надоело мне выслушивать все это от…
И тут я остановилась. Ни одного упрека более, ни одного назидания. Ему должно быть хорошо со мной, и он будет со мной. И у меня достанет ума вести себя так, чтобы ему было со мной хорошо.
— Как вы, однако, реагируете на критику! — сказала я. — Другой бы поблагодарил и принял к сведению. Вы бесподобны в своем неприятии критики. Вы превращаетесь в драчливого петуха.
Он поднял руку, частник услужливо затормозил, и мы поехали. По двору я шла потупясь. Я усадила Борю в кресло, загрузила кофемолку бразильскими зернами, и вскоре мы пили пахучий бодрящий напиток.
— Я бы выпил и чего-нибудь еще, — сказал Борис Борисович. — Я бы после этого стоически перенес еще одну порцию нравоучений.
— Вы не получите ни того, ни другого, — сказала я и достала шахматы. — Расставляйте! И бойтесь меня, я в прекрасной форме.
— А я в какой форме? — поинтересовался он.
— Делайте зарядку и ходите пешком!
— Сколько мудрых советов за один предпраздничный день. Чего от тебя тогда ждать в
— А что? И это вы можете узнать, — подзадорила я. — Хотите музыку? У меня хорошие диски.
— Если можно. Пугачеву.
— Вы ее жалуете?
Он обезоруживающе улыбнулся.
Неужели моя мечта исполнилась? Вот он, а вот я — вот мы! Счастье какое — не закружиться бы в этом хмелю!
— Твой ход, женщина, — напомнил Борис.
Я сделала связку, и его позиция стала безнадежна.
— Однако! — удивился он. — Наглядно и убедительно. Чтобы не мнил о себе. Чтобы не возносился!
— Можете мнить и возноситься.
Я достала фарфоровую чашку с врубелевской царевной-лебедем. Тончайший дулевский фарфор, произведение искусства.
— Боязно прикасаться, — сказал он, любуясь сиреневыми крыльями женщины-лебедя.
Голос Аллы Пугачевой проникал в душу, и оставался в ней, и согревал.
— А ты говоришь, Алла Борисовна вульгарна. Ну и что?
— Да, ну и что? — Я улыбнулась.
Борис пододвинулся ко мне и обнял. Я прижала голову к его груди. Услышала частые и гулкие удары сердца. Я медленно подняла голову и посмотрела ему в глаза. Я увидела: синее, глубокое, нежное. И волны смятения, пожар смятения, раздвоенность.
— Не надо сложностей, — прошептала я. — Будьте самим собой и делайте только то, чего потом вы не будете стыдиться.
— Как ты догадалась, что я боюсь завтрашних приливов стыда?
— У вас глаза откровенные.
— Умница ты моя!
— Наверное, не ваша. Этого вы как раз не хотите.
— Любовником я еще не был, — признался он. — Не умею, закрыв глаза, кидаться в бурное море.
— Не надо ничего объяснять, — попросила я.
И сделала полшага назад, высвобождаясь из его объятий. Многое я прочла в его глазах. Но страсти в них не было. Ответственность за судьбу женщины, его жены, видимо, была причиной. Он еще не решился. И я не считала себя вправе подталкивать его, подсказывать или навязывать решения, к которым он не был еще готов.
— Так лучше, — сказала я. — Вы не из тех, кто сначала грешит, потом кается.
— Мне холодно от твоей проницательности.
— Надо быть кисонькой, мурлыкать, и ластиться, и не задавать дурацких вопросов.
Я шагнула к нему, обняла, крепко обняла, поцеловала, а потом сняла с него пиджак и развязала галстук. Он обмяк и стал быстро тускнеть. Он тускнел, как рыба, вытащенная из воды. Угасли глаза, набрякли мешки под ними, сделались одутловатыми щеки. То, что я все брала на себя, не снимало с него ни напряжения, ни ответственности. Я так и думала, но надо было проверить мою догадку.