Перегной
Шрифт:
Виктор, крякнул и извлек мятую пачку.
– Ладно уж, растрясем запасы, сегодня как пить на следственный эксперимент меня повезут. Сегодня следак мой, Помоев, дежурный. Разживусь поди на воле куревом-то.
Мы закурили. Виктор, по своей деятельной привычке, не мог долго унывать, да и просто хранить молчание. Прикончив в несколько отрывистых, длинных как в последний раз затяжек, сигарету он опять заговорил.
– Любасик-то наш сюда, прикинь, по гомосечеству и загремел. Поддал на городском празднике, это когда мы с тобой у автобазы керосинили, у них праздник был, и давай чувачка, судебного пристава, тоже бухого, ну он в штатском был, отдыхал – за жопу мацать. Тот сначала не
Тот орет, нет мол, я власть, я институт закончил с красным мол дипломом, корочками машет. Он не местный, пристав-то этот, его к нам по этому, как его, по распределению прислали недавно. Ну и ясен хрен, самоутвердится ему надо. Встал на принцип и настоял, чтоб Любку закрыли, как за хулиганство. Любка-то у нас теперь хулиган. Да Любка? Что молчишь, хулиган очковый?
Виктор опять начал разоряться по поводу Любкиных человеческих качеств.
– За хулиганство его приняли... Раньше вот статья была за гомосечество. Раньше бы за такую мерзость его бы сразу в кандалы и в зону. За то что гомосек. Только за это, понимаешь! А сейчас что – пристал среди дня деньского к человеку, а человека и отговаривают – хреналь ты, брось. Гуманисты хуевы. Нет, я конечно этого пристава не выгораживаю – мент есть мент. Как говориться: Хорошие менты должны лежать в хороших гробах, а плохие в плохих... Но бляха, ты мне скажи, братан ты мой космический, это что за власть такая, что к ней может любой пидарас приебаться и ему за это ничего не будет? Что это за власть – то за такая. Честным людям, типа нас с тобой от неё и продыху нет, а какие-то мокрицы паскудные, типа Любки, копошатся у всех на виду.
Вот хуль ему будет, Любке-то? Да нихуя ему не будет. Выпустят в понедельник, с утреца. Штрафец ему выпишут. А он, этот гондонио ватиканский, кондуктором в электричке работает, в Заилани, потому-что здесь ему хрен кто руки подаст и на работу возьмет. Он этот штраф на зайцах за день отобъет. Вот и выходит, что я рыбки в речке хотел половить, а меня на пятерик крутят, а этот хер развратничает, у детишек по кустам отсасывает и все ему как с гуся вода.
С этими словами Виктор, как будто разобидевшийся на весь белый свет, запахнулся в свой кургузый пиджачок и отвернулся к стенке.
Будучи предоставленным самому себе я затосковал. Неясность собственного положения опять начала истреблять меня изнутри, подтачивать и лишать покоя. С больным, без движения, дедом, с Виктором, с Любкой все ясно. И милиции и им самим. Деда отвезут в больницу, Виктора осудят и отправят в колонию. Ему это и самому ясно как пить дать, и с этой ситуацией он похоже смирился. Педераст-Любка, выйдет, не сегодня-завтра на свободу легко отделавшимся. Если не считать Викторовых побоев и притеснений, да символического штрафа за мелкое хулиганство. По правде и гоняет-то его тут Виктор не сильно, так только, юшку, дурную кровь выпускает. Лечит от хронического долбоебизма народными методами.
Один лишь я опять завис между небом и землей и непонятно, куда меня вытянет в этот раз. То ли вырвет ветром и унесет, как воздушный шарик ввысь, то ли, сообразясь со всеми физическими законами, хряснет оземь. Реальнее конечно второе. Уж больно близок я к земле. А учитывая подвальное расположение изолятора – так и вовсе под ней. Как раз где-то на уровне самого плодородного слоя. Гумус. Перегной.
Я лег на свободную нижнюю нару и закурил, пуская дым в крепкие доски второго яруса. Может менты и не прочухают, кто я такой. Они здесь охламоны
Расскажи-ка нам, отчего назвал ты неверный адрес, зачем утаил. Поди и фамилия у тебя ненастоящая? К гадалке не ходи, вымышленная. Вона рожа у тебя какая плутовская. Да постой-ка – ведь знакомая у тебя рожа! Да где ж я её видывал-то? А не она ли вон там, на стенде "розыск" уже которую неделю пылиться. А ведь и вправду похож. Ай да и гусь к нам залетел... Прибежали в хату дети, второпях зовут отца – тятя, тятя, наши сети… А тятя уж в столице дырку под орден в кителе сверлит. Ну и всем сестрам по серьгам достанется тоже – кому медалька, кому лычка на погон, кому премия, а кого и просто грамотой удостоят. Скорее всего того патрульного, что меня на пляже нашел. Ну да ему и грамоты – сверху. Он почитай свою премию еще тогда, у меня из кошелка вынул. Она то, такая премия, вернее верного. А там еще как знает.
– Простите, молодой человек, - раздался возле меня тихий, но все же с какими-то капризными, жеманными интонациями, голос, - вы не могли бы меня угостить сигаретой?
Я обернулся и чуть не столкнулся головой с Любкой. Зашуганный педераст выполз из своего убежища, уповая видимо на то, что Виктор заснул.
Я отшатнулся от него подальше, как от чумного, заразного – будто он и впрямь мог меня заразить. Но потом справился и не чувствуя ничего, кроме брезгливости, по дуге, соблюдая дистанцию, полез на верхний ярус – туда, где лежала Викторова пачка. Выудив из неё сигарету, спрыгнул и оказался в центре светлого пятна, что отбрасывала на пол тусклая лампочка.
Педераст все это время скромно ждал, потупив глаза. Едва я только оказался в освещенном пятне, как клоун на арене провинциального, низкосортного шапито и протянул вытянутую руку с сигаретой Любке, едва он поднял на меня глаза – и ему и мне все стало ясно.
Ему – кто я такой, мне – что Любка первый в Штырине человек, которого задела и взволновала так называемая Претская бойня.
Ирония судьбы – в провинциальном изоляторе встретились два узника, два человека имеющих сейчас только одно право, право на бесправие. Один – гонимый за мнимые преступления против педерастов, другой – мнимо гонимый за то, что он педераст.
Любка узнал меня, это точно. Он наверное здесь один, в ком трагедия отозвалась болью, кто переживал и сочувствовал погребенным под кетчупом участникам демонстрации. Этот – то точно смотрел все выпуски новостей, и запомнил, до мельчайших подробностей, моё лицо.
Как все просто. Как же глупо я попал. И, сам того не желая, машинально, повинуясь будто-бы с детства имеющемуся у меня инстинкту, нисходя с центра круга, я растер в пальцах сигарету, ссыпал табак к своим ногам, поднес и прижал, не сводя немигающих глаз с Любки, палец губам, а ребром ладони другой руки чиркнул себя по горлу.
Любка понял все и уже через секунду опять был под нарами. Весь сжавшийся в комок, как продрогшая собачонка, он сидел там и мелко дрожал.
Я тоже дрожал. Дрожал ибо теперь мое раскрытие было неминуемо и неотвратимо. Я чувствовал, знал что эта дрожащая тварь, Любка, не только право имеет, а чувствует в своей дрянной душе святую обязанность сдать меня, заложить, настучать. Просигнализировать и обратить внимание органов. Я был для него страшный враг – убийца и каратель. Воплощение гонения на него и ему подобных. И я должен ответить за все их унижения, за все презрение к ним со стороны общества.