Перегной
Шрифт:
– Слышь, братан, а чё это за тебя твой кореш так дерзко разговаривает? Я вроде как с тобой беседую, чё он встревает?
– Короче, дядя, - ответствовал мне крашеный, - мой друг имеет здесь такой же голос как и я, чего тебе надо? Тебе не ясно сказали?
– Я чёто не пойму вас ребята – я подошел, спросил разрешения поинтересоваться, вы ответили, я извинился, попросил другую музыку поставить, а вы мне чо? Вы меня посылаете? Вы чё ребята!
– Вы типа сказали, что музыка у вас – фигня, и чтобы я не парился – так? А потом меня послали. Это че, типа получается, вы доебаться до меня решили. Посмеялись, как над лошком сельским? Вы чё, хотите сказать, что я лох
– Слышь, мужик, тебе чего надо от нас, - спросил приятель Крашенного.
– Вот нифига себе стоялочка! – я развел руками, сделав при этом шаг вперед, - Сначала посылают, потом говорят: «Чего докопался».
– Это кто до кого докопался-то. Вы меня посылаете, то есть практически хотите, я извиняюсь, за слово "практически" выебать, и не при делах? Может вы реально пидоры, а?
Я распалялся все больше и больше и уже не чувствовал, а точно знал, что драки не избежать.
Это сладкое чувство опасности грело меня изнутри, щекотало ноздри, ходило во мне ходуном, не находило внутри меня никакой зацепки, разматывало клубок нервов и рвалось, рвалось из меня прочь. «Сейчас, сейчас», - убеждал меня кто-то внутри, - «Сейчас эти уроды за все ответят. Из-за таких как они ты теперь изгой, человек без адреса, без семьи, друзей, цеха и поддержки. Беглец и пария. Это из-за вот этих вот крашеных долбоебов у тебя все в жизни наперекосяк. Тебя сегодня уже один раз послала нахуй баба, а теперь тебя послали нахуй вторично, причем, что обиднее всего, послала мажорящаяся шпана».
– Да кто тебя послал, - заламывая руки, возопил Крашенный, - кто?
– Да ты и послал – рявкнул я и бросился на эту слюнявую, ненавистную мажорящуюся харю.
Я еще успел, перед тем как тот отшатнулся, скользом приложиться кулаком в бровь. Я еще успел ухватить его за бусики. Я успел увидеть боковым зрением, набегающего третьего. Я успел подумать про себя о том, в какой момент я его упустил, как мир сузился для меня до хлопка и тонкой черты – будто на экране внезапно выдернутого из розетки телевизора. Потом все стихло и померкло.
9.
– Вроде как живой пассажир.
– Черт его знает. Бомж какой-то.
– Да нет, не бомж. Больно чистый. И сам и одежда.
– Черепно - мозговая, к гадалке не ходи.
– Ага. Причем приложили чувачка сзади. На ограбление похоже.
– Да ну, ограбление. Чего грабить-то у него. По пьяни видать залупнулся. Рожа незнакомая какая-то. Может откидуха. Надо по Кумаринским колониям пробить – когда кто недавно освободился.
– Тебе оно надо, пусть начальство думает или лошадь, у неё голова большая.
– Живой хоть, он?
– Говорю тебе, не знаю.
Эй, баклан, ты живой? – что-то тупое и твердое, видимо ботинок, ткнулось мне в бок. Я не мог пошевелиться, голова раскалывалась.
– Проверь карманы у него – есть там чего, нет?
Меня охлопали по карманам и что-то вытащили.
– Кошелек. Так посмотрим, что там у нашего пассажира есть. Три тысячи денег, слышь, и мелочь.
– Документы есть какие-нибудь?
– Нет ничего.
Через паузу диалог возобновился.
– Хрен его знает, кто такой. Перегар от него есть?
– Как от самогонного аппарата.
– Ясно. Алкаш. Хотя для алкаша у него больно много денег. Да и кошельки у синяков не водятся.
– А может он залетный, в натуре. Освободился, спер у кого-нибудь кошелек, и давай гулять.
– Вряд ли. Уголовник бы бумажник в первую очередь скинул. Бумажник –
Я лежал, закрыв глаза на боку и постепенно начинал чувствовать. Чувствовал гальку, немилосердно впивающуюся в мой бок, чувствовал свое обгорелое на солнце тело. Чувствовал голову, словно расколотую надвое. На губах чувствовал железистый привкус запекшейся крови и чувствовал онемение руки, на которой лежал. Чувства мои возвращались ко мне, а способность двигаться нет. Точнее я знал, что шевелиться я могу, но все мое существо протестовало против этого. Ибо оно тоже чувствовало, что при малейшем шевелении все в теле, а особенно в голове взорвется неудержимым фейерверком разлетающейся в разные стороны боли.
Еще чувствовал разум. Он знал, что те двое, стоящие возле меня – патрульные милиционеры, - люди, которых мне больше всего нужно бояться. И этот страх тоже парализовывал мое тело, как парализует зверька или букашку, повстречавшую опасность и замирающую трупом, в надежде, что пронесет беду мимо неё.
– Чего делать-то с ним будем?
– А нихрена. Оставь мелочь в кошелке, сунь ему обратно в карман и пошли отсюда. Продыбается и сам уползет.
После этих слов, я почувствовал облегчение. Даже камни под боком стали казаться мягче. Давайте, крохоборы, снимайте кассу и валите отсюда, слуги народа. Стражи порядка. Чешите колбаской по малой спасской.
– А вдруг нас видел кто. Нам оно надо.
– Да кто нас видел, ты чё!
– Да нафиг-нафиг.
– А давай его в трезвяк?
Ек-макарёк. Откуда ты такой ответственный. Вот послал бог ментёныша с чувством долга. Камни опять стали сокрушать мне ребра, а тело налилось тяжестью как гранитная глыба. Опять замелькали в глазах искры и засияли звезды. Опять силы покинули меня. Опять я лежал и позволял властвовать над собой страху.
– А можно и в трезвяк. Там, если что, и доктор есть. Если серьезное что, в больницу, а нет, переночует.
Меня опять попинали в бок.
– Слышь, бобик, живой, нет?
Вытрезвитель. Хуже не придумаешь, черт возьми. Там еще поди опознают, что я за гусь. Мда.
Меня меж тем немилосердно трясли за плечо, а потом начали поднимать. Когда меня приподняли примерно до половины у меня уже был готов план.
Я оперся на ноги и начал подниматься сам, находясь спиною к поддерживающему меня менту.
– О, гляди-ка, живой! – радостно изумился мент и опустил руки.
В этот же момент, я находясь в полуприсяде, развернулся и, выпрямляя ноги, как разжимающаяся пружина толкнул мента в грудь. И побежал. Впрочем бежал я недолго, в голове опять все заискрилось, вечерний, заплывший угасающим солнечным светом берег качнулся, как в кино, из стороны в сторону и улетел куда то вверх. Я же повалился кулем на землю.
Почти тотчас со всех сторон полетели в мое тело пинки и удары и я валялся, поджав ноги и укрывая руками голову целую вечность, пока не отключился снова. Повторно в себя я пришел в такой же позе только на полу патрульного уазика, в отсеке для перевозки нарушителей. Уазик трясся куда-то по дороге, подбрасывая меня на ухабах, и отбивал мне последние внутренности. Кое-как собравшись я приподнялся и вполз на узенькую скамью.
Вскоре машина сбавила скорость, потом вовсе остановилась. Брякнула дверца, раздались удаляющие шаги. Потом все смолкло. Я глядел в зарешеченное окошечко, но видел только краюху неба, часть не очень хорошо выметенной асфальтовой площадки, да столб с пучком провисших проводов. Где-то выше, вне обзора из окошка, находились фонари, и били на площадку ровным, красноватым цветом.