Перчинка (не полностью)
Шрифт:
– Да вот же они! Вот они! Ура! Слава богу, живы, здоровы!
Подняв глаза, дон Микеле увидел перед собой худую, остренькую мордочку Перчинки и круглую физиономию его неразлучного дружка Чируццо. Оба мальчика вприпрыжку спускались с лестницы. Глядя на них, можно было подумать, что они возвращаются с веселой прогулки. И тот и другой были невероятно грязны и оборванны, но, как видно, совершенно здоровы. На них со всех сторон посыпалась радостная брань.
– Вот дураки безмозглые! Ну куда вас понесло? Жить надоело, что ли? Захотели, чтобы
Один дон Доменико молча смотрел на ребят с откровенной враждебностью. Что касается дона Микеле, тот был на седьмом небе от радости, что теперь уже не нужно выходить под бомбы. Он обнял пораженного Перчинку и прошептал ему на ухо:
– Будь осторожен. Если у тебя есть листовки, спрячь их куда-нибудь. Дон Доменико подозревает...
В эту минуту фашист подошел к ребятам и положил руку на худенькое плечо Перчинки.
– Зачем ты выходил?
– спросил он.
– Посмотреть на погодку!
– дерзко ответил мальчик.
– Не прикидывайся дурачком, со мной это не пройдет!
– злобно проговорил фашист.
– Ты знаешь, что выходить из бомбоубежища во время тревоги запрещено?
– Нет, синьор, не знаю, - с притворным раскаянием в голосе ответил мальчик, почти вплотную приближаясь к огромному животу фашиста.
– Эй!
– крикнул тот.
– Отодвинься, не видишь, ты же весь в известке!.. Так будешь отвечать? Да или нет?
– Да, синьор, конечно, дорогой синьор!
– торопливо закивал Перчинка.
Казалось, он совсем одурел от страха. Дон Микеле, который прекрасно знал смелость и находчивость Перчинки,, глядя на него сейчас, не верил своим ушам.
– Ну, - продолжал фашист, - зачем ты выходил на улицу?
– Не знаю, синьор, - растерянно пробормотал Перчинка и как бы невзначай снова прислонился к животу дона Доменико.
– Да отодвинься же ты!
– взвизгнул фашист.
– И так всего перепачкал в известке. Дон Микеле!
– Я здесь, слушаю, синьор, - поспешно отозвался ополченец.
– А ну-ка, обыщите этого сорванца, - приказал фашист.
– Авось найдем что-нибудь интересное.
Дон Микеле нехотя повиновался. Люди, толпившиеся вокруг Перчинки и его приятеля, как по команде, принялись со скучающим видом разглядывать потолок бомбоубежища. Через некоторое время дон Микеле выпрямился и протянул фашисту целую коллекцию самого невообразимого хлама. Там были и пробочки, и стеклышки, и ножички со сломанными лезвиями, и даже мертвая ящерица.
– Вот, пожалуйста, дон Доменико, выбирайте, - проговорил он.
Фашист яростно мотнул головой.
– Я убежден, что это они притащили листовки в бомбоубежище. И ясно, что они их запрятали где-то здесь, - пробормотал он сквозь зубы.
Потом с угрожающим видом подошел к Перчинке и, замахнувшись на него, прошипел:
– Ну, выродок, говори, кто дал тебе эти листовки? А?
– Какие еще листовки?
– спросил Перчинка. Теперь от его притворного испуга не осталось и следа.
Мальчик без улыбки
– Впрочем, можешь не говорить, мы и так узнаем. А ты смотри! Я с тебя теперь глаз не спущу!
Сказав это, фашист круто повернулся, и тут все увидели, что из кармана его пиджака вывалилась и рассыпалась по полу пачка белых листочков. Не обращая ни на что внимания, он важно прошествовал в другую комнату, и все время, пока он шел, из его карманов сыпались те самые листовки, которые он искал. Все свидетели этой любопытной сцены, провожая его глазами, давились от смеха, а Перчинка тем временем уже преспокойно играл в "орлянку" с сыновьями булочника.
Наконец завыли сирены, возвещая отбой. Люди потянулись на улицу, и, когда бомбоубежище опустело, на полу не осталось ни одного листочка. Перчинка и Чиро побежали домой, где их ожидал Марио, не находивший себе места от беспокойства за исход этой первой операции. Дон Микеле забрался в дворницкую возле своего дома и вместе с дворником принялся обсуждать странные события, происшедшие в бомбоубежище. Сторож и его жена, у которых теперь не было дома, шарили среди развалин школы в надежде найти что-нибудь из своих вещей, после чего отправились ночевать в сырые подвалы бомбоубежища. Больше им некуда было деться, вокруг продолжалась война. Дон Доменико вернулся домой с двумя злополучными листовками в руках, с тревогой спрашивая себя, правильно ли он вел себя сегодня там, в бомбоубежище. Ведь при нынешнем правительстве, при этом Бадольо, никогда нельзя быть уверенным, что поступаешь именно так, как надо.
А листовки, разлетелись по домам квартала. Находились, конечно, люди, которые, прочитав, рвали их на мелкие кусочки. Однако были и такие, которые перечитывали их по три-четыре раза, стараясь найти в немногих словах, напечатанных на машинке, какое-нибудь указание, черпая в них надежду. Читая эти листовки, женщины плакали, а мужчины сжимали кулаки. Назавтра, выйдя на улицу, люди увидели на стенах уцелевших домов квартала сделанные углем и мелом надписи:
"Довольно!", "Мир!" Это не было делом рук Перчинки и его друзей, которые, как вы знаете, не умели писать. Это действовали листовки!
Сообщение о надписях привело Марио в восторг. Лежа на полу, почти в полной темноте, он печатал все новые и новые листовки, стараясь как можно тише ударять по клавишам, чтобы не услышали живущие наверху монахи. И с каждой новой листовкой появлялся новый призыв. И все же его частенько мучили угрызения совести. Ведь, откровенно говоря, самая опасная часть работы ложилась на плечи ребят, в то время как он работал почти в полной безопасности. Но тут уж ничем нельзя было помочь. Дело требовало того, чтобы он продолжал писать, писать без устали. Война шла к концу, и он обязан был своим трудом приблизить ее конец, помочь людям понять правду.