Перчинка (не полностью)

Праттико Франко

Он шел по улицам, напоминавшим ему раннее детство, и побывал даже возле приюта, в котором его когда-то заперли на целую неделю и который он до сих пор старательно обходил стороной. Унылое здание стояло темное и пустое. Приют перевели в деревню, и только мыши хозяйничали теперь в мрачных, обветшалых комнатах.

"Сколько же улиц в нашем Неаполе?
– думал Перчинка, шагая по кривым улочкам окраины.
– Десять лет уже здесь живу, если не больше, а тут еще ни разу не бывал..."

Один из переулков неожиданно вывел его на длинную, однообразную Сан Джованни в Гедуччо.

С одной стороны она была загромождена развалинами разрушенных домов, по другую сторону тянулись высокие заборы, ограждающие порт, который отсюда был похож на гетто. В порту было темно и уныло.

Перчинка долго смотрел через решетку ворот на портовые склады, на корабли и немецких солдат. Даже тут были немецкие солдаты. Их было много, гораздо больше, чем итальянских карабинеров. Все здесь было так мрачно и уныло, что казалось, будто радостная весть об окончании войны так и не сумела проникнуть за эти высокие заборы.

Через некоторое время подошел карабинер и прогнал мальчика от ворот. Перчинка вздохнул и поплелся обратно. Только сейчас он почувствовал, как устал за этот день. Пройдя несколько улиц, он понял, что у него просто не хватит сил добраться до своего монастыря. Поэтому он свернул на Рыночную площадь и, устроившись прямо на тротуаре рядом с остатками какого-то разбитого бомбой дома, уснул крепким сном.

На следующее утро его разбудил луч солнца, который упал сверху как будто нарочно для того, чтобы поиграть его взъерошенной курчавой шевелюрой. Перчинка сел и протер глаза. Рыночная площадь была полна народу. Из близлежащих деревень спустились крестьяне с большими корзинами фруктов, которых неаполитанцы не видели уже несколько лет. В глубине площади выстроились лавочки старьевщиков, куда непрерывным потоком тянулся народ, чтобы продать свое тряпье и на вырученные деньги купить немного фруктов. Наблюдая из своего укромного уголка за работой старьевщиков, Перчинка заметил, что то и дело кто-нибудь из них подходил к человеку, удобно устроившемуся в старом, расшатанном кресле возле своей хибарки, в нескольких шагах от лавчонок старьевщиков, произносил вполголоса несколько слов и протягивал какую-то бумагу. Мужчина, прищурившись, заглядывал в нее и, повернувшись к своей двери, раздраженно кричал визгливым голосом:

– Катари! Катар-и-и!

На этот зов в дверях появлялась маленькая тощая женщина.

– Что там еще?
– спрашивала она, тяжело переводя дыхание.

– Поторапливайся, когда я зову!
– взвизгивал мужчина.
– Принеси пакет и перо.

Женщина скрывалась в доме. Через несколько минут она снова показывалась на пороге с деньгами, старой клеенчатой тетрадью и пером в руках. Старьевщик, бормоча себе под нос, писал что-то в тетради, брал деньги и возвращался в лавочку, возле которой стоял длинный хвост бедняков, желавших продать свои жалкие пожитки, чудом уцелевшие во время войны.

Перчинка так увлекся, наблюдая за этой сценой, что только к полудню вспомнил, что ничего еще не ел и не пил со вчерашнего дня. В ту же минуту мальчик почувствовал прямо-таки волчий голод и невыносимую жажду. Не долго думая он подошел к мужчине, сидевшему

в кресле. Однако тот продолжал смотреть в другую сторону, притворяясь, что не заметил его.

– Не дадите ли мне стакан воды?
– со вздохом спросил Перчинка.
– Я очень хочу есть и пить.

– Значит, водичкой закусишь и сыт? А?
– захохотал мужчина.

Он был так толст, что просто не верилось, что человек может так разжиреть. Казалось, он вот-вот раздавит ветхое кресло, которому выпала печальная участь нести на себе такую тушу.

– Стакан воды скорее дадут, чем кусок хлеба, - простодушно ответил Перчинка, не заметивший иронии толстяка.

– Ага!
– подхватил толстяк, которому, как видно, просто хотелось поболтать.
– Зачем же ты в таком случае говоришь, что тебе хочется есть?

– Как - зачем?
– удивился мальчик.
– Да потому, что я правда есть хочу.

– Ну, а с какой стати ты сообщаешь это мне?
– поинтересовался мужчина.
– Пойди и скажи об этом своему отцу.

– А где я его возьму, отца-то?
– сердито буркнул Перчинка.

Мужчина с трудом повернул голову, сливавшуюся с невероятно жирной шеей, и взглянул на мальчика.

– Эй, малец!
– весело сказал он.
– Да ты, я вижу, врунишка. Уж не думаешь ли ты, что можешь перехитрить меня? Я, брат, столько перевидал на своем веку, что ой-ёй-ёй!

Однако все это толстяк произнес таким дружеским то

ном, что Перчинка решил не уходить и уселся на землю рядом с его креслом.

– Что же, значит, вы даже воды мне не дадите?
– спросил он.

Вместо ответа толстяк повернул голову к двери своей хибарки и крикнул:

– Катари!

На пороге появилась уже знакомая Перчинке женщина. Однако теперь он мог рассмотреть ее как следует. Женщина была худа как щепка, с истощенным болезненным лицом, которое казалось еще более худым рядом с заплывшей жиром физиономией мужа.

– Принеси стакан воды!
– приказал толстяк. Женщина пожала плечами и повернулась, чтобы

уйти. Но муж снова остановил ее.

– Катари!
– свирепо взвизгнул он.
– Куда ты летишь как угорелая? Стой и слушай. У нас должны остаться вчерашние макароны. Так вот, разложи их на две тарелки, одну мне, другую моему другу, - улыбаясь и подмигивая в сторону Перчинки, добавил он.

– Еще что!
– уперев руки в бока, закричала женщина.
– Теперь мы должны кормить всяких бродяжек!

Глаза толстяка загорелись бешенством.

– Молчать, дура!
– завизжал он.
– Пошла! Ну! Кому говорю!

Женщина молча скрылась за дверью. Через некоторое время она появилась снова, неся две тарелки и кружку с водой.

– Работой лучше бы какой занялся!
– окинув мальчика недобрым взглядом, буркнула она.

– Ой, что вы, синьора!
– с неподдельной искренностью воскликнул Перчинка.
– Кто же мне ее даст, работу?

Он все еще сидел на земле у ног своего толстого защитника, который, казалось, был очень доволен новым знакомством.

– Я тебе дам, - неожиданно сказал толстяк.
– Хочешь работать?