Партия в преферанс

Моспан Татьяна Викторовна

В Гагарине Николай тоже внимательно оглядел перрон, но Костыль как в воду канул.

Улица, на которой жили тетя Люба с Верой, встретила его собачьим лаем и квохтаньем кур. Надрывно ревела чья-то корова, привязанная к забору.

Николай быстро дошел до знакомого домика с аккуратным палисадником. Калитка была распахнута настежь. Это почему-то сразу насторожило.

Дверь на веранду тоже была плохо прикрыта, и оттуда раздавались голоса.

— Да я тетку Любу так любила, так любила… — твердил чей-то нетрезвый женский голос.

— Катерина, не на

свадьбе, домой пошли, — стал уговаривать её другой. Кому говорю!

— Отстань!

Дверь веранды распахнулась и на пороге показалась растрепанная Катя Доронькина, которую поддерживала незнакомая женщина.

— Здассте, — Доронькина пошатнулась, но с крыльца не упала. — Вера, — закричала она, обернувшись назад, — какие люди пожаловали! Сколько лет, сколько зим, Колька Першин собственной персоной. Вот с кем я сейчас водочки тяпну.

Николай растерялся.

— Что, не признал меня? — пьяно рассмеялась Доронькина. — А я тебя ещё в прошлый раз углядела. Вера, не держи гостя на пороге. Мужика знаешь как держать надо?!

— Пошли, Катька, — опять стала уговаривать Доронькину её приятельница.

— Подруга моя, Зинаида Кускова, — кивнула на незнакомую женщину Катерина. — Тоже баба незамужняя, одна живет. — Доронькина подмигнула Першину.

— Катька, хватит чудить, — смутилась Кускова, которая была заметно трезвее своей приятельницы. — Домой пора.

— Домой? — удивилась Доронькина. — А, домой… Ты, Николаша, к нам приходи в гостечки, во-он дом-то, с желтой верандой, совсем рядом. Посидим, поговорим по душам, все, как полагается, выпьем-закусим. У нас насчет мужиков ба-альшой дефицит.

Зинаида, обхватив за туловище тучную Веру, пыталась стащить подругу с крыльца.

— Не слушайте её, — обратилась Кускова к Николаю. — Выпьет рюмку, мелет, сама не знает что.

— Это почему же не знает? — подняла голову затихшая было Катерина. — Очень даже знаю! Если Верке он не подойдет, мы его себе заберем.

Стоявшая на пороге Вера молчала, её лицо казалось неживым. Николай видел сейчас только её, одетую в темный свитерок с черной ленточкой в русых волосах. Тоненькая с дрожащими губами она казалась беззащитной и одинокой.

— Тетя Люба… — начал Николай и запнулся, увидев, как сморщилось лицо Веры.

— Мама умерла.

Пьяной Доронькиной удалось наконец одолеть ступеньки крыльца.

— Все там будем, — шумно выдохнула Катерина и, ухватившись за более трезвую приятельницу, поковыляла к калитке.

Малыш, до этого смирно сидевший в собачьей будке, вылез и презрительно гавкнув вслед удаляющейся парочке. Ну, и народ, можно было прочитать на его умной собачьей морде, и как это хозяйка терпит такую публику! Он бы вмиг разобрался.

— …Вечером, в тот день как ты уехал, — тихо говорила Вера, сидя напротив Николая на кухне.

На столе стояли тарелки с закуской и начатая бутылка водки.

— Сегодня девять дней было. Думала, придет несколько старух, посидим тихо, помянем, да вот Катька с Зинаидой набились. А с поминок народ не гонят.

Николай чувствовал себя последним скотиной.

Приехал… Человеку самому до себя, а тут он со своими проблемами.

— Вера, я…

Он вытащил кошелек.

— Вот, пожалуйста, возьми.

Она покачала головой.

— Не надо ничего.

— Надо. — Он насильно вложил ей в руку деньги. — Я сам мать хоронил, знаю, как это все бывает.

— Такая пустота вокруг, такая пустота… Кажется, что жить незачем. Пока мать болела, все на что-то надеялась, ждала чуда. Понимала, что ей не выбраться, и все равно…

Она тихо плакала.

Николай терпеть не мог женских слез и всегда связывал их с истериками, которых немало навидался за свою короткую семейную жизнь. Сейчас он с удивлением заметил, что женщины плакать могут по-разному. Веру слезы ничуть не портили, наоборот, её лицо, обычно суровое и неприступное, теперь казалось близким и домашним. Хотелось успокоить, сказать что-то утешительное, но Николай не знал, как это делать. Те женщины, с которыми имел дело, в его утешении не нуждались.

— Устала я очень. Катька как репей. Пила бы молча свою водку, так нет, душу норовит наизнанку вывернуть.

Николай опять лежал на знакомом топчане на веранде и долго не мог уснуть. Среди ночи почувствовал, что по нему кто-то мягко ступает. Дуська, подумал он и провалился в сон.

А утром… Утром его встретила совсем другая Вера. Николай рассказал ей все, что знал: про монеты, про исчезнувшую икону Николая Угодника, про непонятную до конца роль Славика Доронькина в этой истории, про Ленку Мартынову, про Костыля, который ехал с ним в одной электричке, а потом внезапно исчез, про испарившийся неизвестно куда план усадьбы Пимена. Он даже покаялся в том, в чем раньше не признался бы никому.

— Как увидел, что желтый листок пропал из маминого портмоне, такая меня тоска взяла, что не удержался и…

Николай виновато опустил глаза.

— Напился, как последний свинья. Потом тоскливо было, знал, что пить нельзя, но ничего не мог с собой поделать.

Вера слушала очень внимательно.

— Ты уверен, что клад Пимена существует? — холодно спросила она.

— Что? — опешил Николай.

Лишь сейчас он заметил, что Верины глаза смотрят на него отчужденно и даже, кажется, пренебрежительно. Перед ним, поджав губы, сидела незнакомая женщина: собранная, сдержанная, такая, какой увидел её несколько дней назад на вокзале в Гагарине. Только лицо сейчас было строже прежнего, да светло-русые волосы не так туго затянуты в узел.

— Да, уверен.

Она поднялась и, кусая губы, отошла к окну.

Першин почему-то подумал в этот момент, что именно так она ведет себя на уроке: строго, неприступно, равнодушно доказывая нерадивому ученику, что тот лодырь и в очередной раз не выучил урока.

— Там давным-давно нет никакого дома, — глухо сказала Вера. — Он сгорел. Одно время на месте Выселок доярки устроили летнюю стоянку, но потом перенесли её в другое место.

— Почему?

Она замялась.

— Не знаю.

— Ты была там? — спросил Николай.