Партия в преферанс

Моспан Татьяна Викторовна

— Да, Максимыч спец хороший был, — подтвердил тот же мужик. — Он моим девкам такие шкурки на два полушубка собрал, любо-дорого! Хоть и кролик, а смотрится… Как животное кормить будешь, такой и мех получится. У самочек понежнее и мех погуще, у самцов — пожиже и мездра грубее.

— Ишь, ты, специалист какой, — подковырнула его Степановна. — Вот и брался бы вместо Максимыча, верный кусок хлеба.

— Не, — покачал головой мужик. — С того куска хлеба кровью захаркаешь. Максимыч, — он приглушил голос, — до зимы, говорят, не доживет.

— Типун

тебе на язык!

— В городе вроде был пункт приема, — встрял в разговор ещё один пассажир в полосатой кепке с большим козырьком. — Только нынче вроде не время, попозже массовая сдача начнется.

— И сейчас принимают, — раздался мужской голос. — Кролик — животное нежное, корм не тот, он и лапки кверху.

— Спасибочки за совет, — язвительно сказала Степановна. — За невыделанную шкуру копейки платят. Наездишься в город, дорогу не оправдаешь.

— А куда ты их деваешь, шкурки-то? — не отставала старушка.

— Никуда, — ответила Степановна. — Мясо съедаем или тушенку в запас делаем, а шкуры валяются, пока не сгниют.

— Ну, это зря, — мужчина в полосатой кепке покачал козырьком. — Бесхозяйственно поступаешь. Сычам бы отнесла, они шкуры-то в прошлом году вроде выделывали.

— «Выделывали», — передразнила его владелица кролика. — Они такую цену заломят, крохоборы. У тебя самого шкуру спустят.

— Слыхал, у Сычей неувязочка с этим вышла, — встрял в разговор неуправившийся с сенокосом мужик. — Раньше старый Егорка Сыч выделкой занимался, и полный порядок был, а тут сын его, Ленька Лоскут, решил папаше помочь.

— Ну, этих никая хворь не возьмет. Добрые люди мрут без счета, а старому Сычу никакая потрава не страшна. Давно его черти на том свете обыскались.

— Вот я и говорю, — продолжил мужик. — Взялся Ленька за выделку шкур. Там ведь работа тонкая, живая, с умом все делать надо, а Лоскут что? Жадный до невозможности, как и папаша, но ума нету. Решил, уж если для себя, сделаю по высшему разряду, ничего не пожалею. Сыпанул щелочи сверх меры, чтобы, значит, как следует.

— И что? — заинтересовалась Степановна.

— А то, что расползлись те шкурки. Загубил все под корень. Ох, говорят, и орал же старый Сыч на своего Лоскута, какими только словами его не носил! Соседка слыхала. Ленька злой потом ходил, как собака.

— Собака он и есть! — Сухонькая старушонка мелко закрестилась. — Господи, хоть бы сняли его с милиционеров-то, паразита.

— А тебя он, мать, чем достал? — спросил мужчина в кепке.

— Жулью потворствует. Он у нас кто? Милиционер, — сама себе ответила старушка. — Только пойди-ка ты к нему сунься. Слушать не хочет. Ко мне нынче в огород два раза забирались, второй раз весь лук повытаскали.

— Ну, — сочувственно ахнул кто-то на передней площадке, — без лука жить хреново!

— Вот я и говорю, разве это дело? Так он даже бумагу заводить не захотел. Прогнал меня, старую. Ездила в город начальству жаловалась.

— Если сама бабка Дарья за Лоскута взялась, то держись! —

засмеялись на передней площадке.

— Думаешь, будет прок? — спросила Степановна.

— Не знаю, родимые мои. Только пусть меры принимают. Зачем нам такая милиция, только водку жрать, да браконьерствовать, больше ничего не умеют. У одного перцы из-под пленки поснимали, к другому в избу забрались. И что? Никого не нашли.

— Не хотят потому что.

— Вот я и говорю, пусть разберутся, — решительно сказала старушка.

— Да что твои перцы. Тут все заборы поснимали, которые из алюминия. Кусками вырезали и сдали в пункт приема. Братья Панкратовы контору открыли, а Ленька Лоскут у них компаньон. Прикрывает.

Народ в автобусе зашумел.

— Эти пьяницы Панкратовы скоро всех оголят. У Ведеркиных дом угловой, с двух сторон сетку-рабицу сняли. Сама Ведеркина орала недавно на Лоскута. Каким, мол, местом ей теперь свой участок загораживать? Там козы шляются и коровы. Заберется скотина в огород, все повытопчет. Стыдила его, стыдила, а толку… Такому ссы в глаза, все божья роса.

— Ведеркина любит поплакаться, — возразил женский голос из середины автобуса. — Чего жаловаться? Пенсию получает.

После этих слов началась перебранка:

— Так ведь у неё на шее сын-пьяница, в городе живет, детей нарожал, а все с матки деньги тянет.

— Да она все лето клубнику на базар в город возила, корзинками продавала.

— А ты, поди, поухаживай за ней, за клубникой-то, спина отвалится. Чужие деньги все считать горазды.

С обсуждения доходов Ведеркиных пассажиры перешли к сведению личных счетов.

— Сейчас пенсионеры самые обеспеченные люди. А много ли им, старикам, надо? Могут и помочь…

— Жаловаться начальству надо, — перекрывал общий шум тонкий голос бабки Дарьи.

Постепенно споры затихли.

После того как несколько пассажаров вышли, на задней площадке стало посвободнее. Першину удалось наконец протиснуться в угол, подальше от громыхающего бидона. Он по-прежнему смотрел в окно, пытаясь угадать знакомые места.

Вначале он не прислушивался к разговорам в автобусе. Но, услыхав про Сычевых, насторожился. Это какие же Сычевы, не из Ежовки ли?.. Точно, вспомнил он, старого Сыча Егором звали, а сына его — Ленькой. Вредный был пацан, года на три Кольки постарше. Его в детстве Лоскутом дразнили. Значит, это прозвище так за ним и осталось.

— Карманово, — объявила кондукторша.

Николай взглянул на часы. Карманово находилось примерно на полдороге между Родомановым и городом.

В автобус в переднюю дверь вошел коренастый мужик с красной мордой и окинул взглядом весь салон.

Бабка Дарья, сидевшая на заднем сиденье рядом с тучной Степановной, подтолкнула свою соседку.

— Легок на помине. — Она указала глазами на нового пассажира. — Принесла нечистая молодого Сыча.

— Знать, в Карманово зачем-то таскался.

Говорили они тихо, и Николай их не услышал.