Пари
Шрифт:
— Мне бы твой оптимизм, — бормочет он и, откашлявшись, начинает первый урок.
Даже если у меня с первого раза не получится сразу все, я по крайней мере не буду чувствовать себя такой беспомощной! И, как говорится: главное не битва, главное — маневры!
Глава тридцать четвертая: Лекс
Повезти Катю в Париж казалось отличной идеей, чтобы убить двух зайцев — с одной стороны, загладить перед ней вину за мои, ставшими систематическими, косяки, а с другой — убрать свою похотливую тушу подальше от Вики. Потому что ровно в тот момент, когда я усадил ее в машину и вернулся в аптеку за лекарствами, я поймал себя на мысли, что если окажусь
Сделала еще круг почета, прежде чем вернуться в машину, но когда увидел ее, сидящую в полумраке салона, вдохнул ее запах… В общем, странно, что мне не сорвало башню прямо в ту же секунду.
Домой к Кате в буквальном смысле шел пешком. Долбаный, блядь, час переставлял ноги в таком активном темпе, что ветер в ушах свистел. Надеялся вымотаться и завалиться спасть без задних ног, но хрен там плавал — в моей башке Вика торчала как заноза и когда я скрипел зубами в холодном душе, и когда пытался смотреть с Катей выбранный по ее вкусу фильм. И даже потом, когда я устроил ей сексуальный марафон с тремя оргазмами. Катя потом уснула без задних ног, а я еще долго ворочался с буку на бок, придумывая все новые и новые причины, почему не могу прямо сейчас поехать к Вике и ебать ее до тех пор, пока не собью оскомину.
В общем, когда под утро у меня не осталось ни одного аргумента против, который я не смог бы опровергнуть, стало понятно, что нужно срочно увеличивать расстояние между нами. Хотя бы на какое-то время, пока не закончится этот дурацкий зуд в причинном месте. Так появилась идея уехать заграницу, а заодно — порадовать Катю.
Уже потом, когда мы сидели в самолете и она задремала у меня на плече, я вспомнил прочитанную когда-то статью в женском журнале о признаках мужской измены. Особенно идиотским мне тогда показался самый главный пункт, нарочно вынесенный отдельной цитатой: изменяющий мужчина всегда становится внимательным и заботливым, потому что пытается загладить вину за предательство. Ну и в чем не правда, если даже сейчас, по сути, не сделав ничего криминального, я уже жру себя поедом без соли и чайной ложкой? Хотя, какое к черту «не сделал ничего криминального»? Не сделала только потому, что оба раза, когда в моей башке не оставалось ни единой трезвой мысли, слетали все барьеры и работали только инстинкты, «не сделать» мне не дали только обстоятельства — сначала сама Вика, потом — не вовремя появившийся Павлов. Да мы, блядь, целовались! Покажите мне женщину, которая бы назвала поцелуи с другой тёлкой — «ничего криминального». А сам я что бы делал, если бы узнал, что моя любимая девушка случайно, по помутнению рассудка, запихивала язык в рот другого мужика?
И тут же перед глазами всплывает рожа того хера из больницы, Егора.
Может, пока я тут, сижу в лучшем видовом ресторане на пике Эйфелевой башни, он подбивает клинья к Вике? Уже суббота, прошло почти четыре дня с тех пор — достаточный срок для любого заинтересованного мужика, чтобы напомнить о себе и взять женщину в оборот. А Вика с дня на день разведется с Маратом и снова станет абсолютно свободной, не связанной никакими обязательствами женщиной. Учитывая обстоятельства, в которые я загнал ее собственными руками, она вполне может принять его ухаживания — мужик явно не бедствует, может закрыть все ее денежные потребности.
Вот же блядь.
— Лекс, можешь это подержать? — слышу голос Кати за секунду до того, как она сует мне
Мне остается только мысленно врезать себе по затылку.
Катя из тех женщин, которые умеют видеть красивое везде и всегда. Это реально мистика какая-то, потому что она даже ободранные осенние деревья фотографирует так, что в пору на выставку и брать какой-нибудь гран-при. Но она обладает уникальным для женщины качеством — сначала наслаждается жизнью, а потом, если останется время, делает фото. А не как это часто бывает, когда в погоне за красивыми постами в социальных сетях, успевает растаять морожено и намертво остывает ужин.
То, что Катя взялась за фото сейчас — красный, мать его, сигнал, что она больше не пытается наслаждаться моментом, а просто использует его с пользой. Но я молча терплю, даже когда она, в попытке убрать лишнее со стола, перекладывает мне в руки все новые и новые предметы, и даже случайно (скорее всего, нет) пачкает рубашку в персиковый джем.
Наименьшее, что я заслужил в ответ на свою отстраненность сегодняшним утром.
О чем мы вообще разговаривали после того, как потрахались в душе и по привычке почистили вместе зубы? Раньше я мог сходу назвать десяток тем, но сейчас на уме крутится что-то на тему погоды и красивого вида из окна нашего номера.
— Ну как тебе? — Катя, наконец, перестает кружить с телефоном над столом, садиться на свое место и показывает мне пару сделанных снимков.
— У тебя получилось вкуснее, чем у местного шеф-повара, — говорю совершенно искренне.
Хотя в таком моем состоянии, вся еда на вкус как бумага, будь она хоть трижды виртуозно приготовленной.
— Говори это тише, иначе нас попросят спуститься через ограждение, а не по лестнице, — смеется Катя.
Но я не даю обмануть себя этой показной беззаботностью. Если хорошенько покопаться в памяти, она вообще ни разу не показывала чувства: даже когда в далеком прошлом рассказывала печальную историю ее многолетних отношений, всегда улыбалась и выглядела беззаботной, как будто речь шла о коротком курортном романе.
— Прости, что я веду себя как козлина, солнце. — Это ни капли не оправдание, просто констатация факта.
На мгновение она задумчиво хмурится, а потом откидывается на спинку стула и принимает позу, которую я называю «серьезный разговор». Кажется, меня сейчас будут вполне заслуженно осуждать, приговаривать без права на обжалование и линчевать прямо в зале суда.
— Мне есть о чем беспокоится? — спрашивает с таким видом, как будто у нее давно есть доказательство, но для окончательного разгрома не хватает только моих позорных попыток отвертеться.
— Нет, Катя, все под контролем.
Зачем я это сказал? Прозвучало так, будто ситуация точно давно пошла под откос.
— Есть что-то такое, что мне нужно было бы знать? — продолжает Катя, хотя по ней не скажешь, что мой предыдущий ответ ее не устраивает.
Немного раздражает, что она ведет себя как следователь на допросе, но я все это заслужил. Если бы не вел себя как последняя скотина и не пытался так топорно загладить косяки — она точно не стала бы придираться к каждому слову. Но даже в такой ситуации, Катя ведет себя адекватнее всех остальных женщин, которых я знал достаточно тесно, чтобы успеть хотя бы раз выяснить отношения.
— Кать, все хорошо, — пытаюсь придать своему голосу максимум убедительности. Но чтобы хоть как-то объяснить свое поведение, не придумываю ничего лучше, чем сказать часть правды: — Я купил «Гринтек». Через подставную фирму, но де-факто он теперь принадлежит мне.
Катя берет паузу, чтобы осмыслить мои слова, а потом спрашивает, правильно ли все поняла.
— Это ведь тот «Гринтек», который у тебя забрали брат и невеста?
— Ага, — кривлюсь как от болезненной оскомины, и еле слышно матерюсь себе под нос. До сих пор не могу понять, почему Марат ушел с нашей встречи целым и невредимым, если у меня чесались кулаки и было полное моральное право разбить его хлебало до состояния мясного фарша.