Пари
Шрифт:
— Ты говорил, что собираешься сосредоточиться на «Интерфорсе», — продолжает Катя.
Еще одно свидетельство ее уникальности — она не просто делает вид, что слушает весь мой словесный понос, она реально слышит и вникает. И от этого еще хреновее: если бы я не был такой скотиной, то уже давно расставил бы все точки над «i» — или с ней, или с Викой.
— Я не могу просто так выбросить на улицу сотрудников «Гринтек». Там остались те, кто начинал вместе со мной. Им пришлось работать с Маратом не от хорошей жизни, а теперь из-за наших семейных разборок они оказались между молотом и
— И что ты планируешь?
— Слияние, — пожимаю плечами. И вкратце рассказываю об итогах общего собрания и моих планах на слияние. — Юристам нужно время, чтобы правильно подготовить документы — это позволит избежать неприятных судебных исков в будущем.
— Ты молодец, — совершенно серьезно говорит Катя.
Но хотя бы не начинает петь мне дифирамбы, а то бы шкала моей самооценки точно опустилась ниже уровня говна.
— Поэтому я такой заёбаный в последние дни и…
— А твоя бывшая? — перебивает Катя, и от прямоты ее взгляда неприятно сжимаются яйца. — У нее ведь были двадцать процентов акций, да? Этот вопрос ты тоже решил?
— Они по-прежнему принадлежат ей. — Нет смысла увиливать.
— То есть вы… видитесь? — Осторожный вопрос, забрасывание удочки. На самом деле она хочет узнать другое, например — как часто виделись до этого дня и сколько это еще продолжится, где мы видимся, по каким вопросам, в какой обстановке.
Я буду просто конченым гандоном, если буду врать ей в лоб, глядя в глаза.
— У Виктории должность директора экономического отдела, так что да — мы виделись, потому что она, как и остальные сотрудники «Гринтек», присутствовала на общем собрании.
— Надеюсь, ты не собираешься уволить ее по какой-то нелепой статье?
— В смысле? — Не знай я Катю так хорошо — решил бы, что она ёрничает.
— В том самом смысле, что ваши с ней прошлые конфликты не должны влиять на работу.
— Если ты намекаешь на ее профессиональные способности, то Виктория разбирается во всем этом примерно так же, как чихуахуа — в ловле мышей. Хотя из них двоих, я бы все равно поставил на собачку.
Катя ненадолго замолкает, оставляя без ответа мою последнюю попытку отшутиться. Сначала просто молчит, потом залипает в телефон. Неудивительно, что через какое-то время к нашему столу подходит обеспокоенный официант и, бросая многозначительные взгляды на наши почти нетронутые тарелки, интересуется, все ли хорошо. Я уверяю, что с завтраком нет никаких проблем и оплачиваю счет.
— У меня ведь нет причин для беспокойства, Лекс? — Ката возвращается к разговору уже когда я помогаю ей сесть во взятый на прокат кабриолет. Ей очень нравится изображать французскую актрису времен черно-белого кино и повязывать на волосы косынку. Из всех женщин на свете, ей, кажется, этот аксессуар идет больше всего.
— Тебя ведь интересуют не рабочие вопросы, да?
— Ты прекрасно знаешь, что меня интересует. — Впервые за время нашего знакомства Катя дует губы как капризная девочка.
— Все в порядке, малыш. — Я чувствую себя последним мерзавцем, когда переклоняюсь через дверцу и целую ее в губы — нежно и осторожно, как поступил бы, будь она на самом деле утонченной изящной
«Ага, блядь, работа, — ржет надо мной мой собственный дьявол, — только какого хера ты только что представил на ее месте другую?»
Глава тридцать пятая: Вика
Официально — я первый человек на свете, который на сто процентов знает, как ощущается вареный в собственном сером веществе мозг.
— Я больше не могу, — стону охрипшим от постоянный зазубриваний голосом, пока Хасский сует мне под нос еще пачку еще одну увесистую пачку распечатанных таблиц. — У меня букв перед глазами путаются, боже. Почему нельзя просто посмотреть какие-то обучающие видео в Ютубе?
Он вопросительно смотрит на меня поверх очков, и я понимаю, что единственное, чего я добьюсь попыткой выторговать поблажки — полное прекращение наших «уроков». Поэтому, издав последний трубный а ля «депрессивный слон» звук, беру пачку и пытаюсь вгрызться в нее взглядом.
Сегодня уже воскресенье, конец пятого дня нашей вечерней школы, хотя ее совершенно заслуженно можно переименовать в круглосуточную.
Вопросы. Таблицы. Длинные пласты информации. Все это мы прошли за первых три дня, и я почти хлопала в ладоши, когда Хасский, скрепя сердце, принял у меня экзамен и предложил перейти к практическим разборам. Думала, что будет как в институте — что-то типа задачек на смекалку. С ними, в отличие от теоретического материала, я всегда неплохо справлялась. Можно сказать, именно благодаря этому закончила институт своими силами и даже с хорошим результатом. А диплом мой слушали целых два часа — уже потом я узнала, что члены комиссии до сих пор вспоминают о моем «шедевральном выступлении».
Но Хасский за пару минут не оставил камня на камне от моей надежды на скорое избавление.
Сейчас, к концу второго дня «практики» я понимаю, что не раздумывая согласилась бы обменять каждый час практики на еще одни сутки теории. Тогда я хотя бы не чувствовала себя такой никчемной.
— Здесь нужно… — Пытаюсь разобрать задачу о банкротстве банковского филиала, но как только дохожу до первой теории, Хасский предупреждающе сводит брови. Тоже самое он делает и с другим моим планом спасения, который я разрабатываю как «гипотетический руководитель» несчастных банкротов. — Боже, ну почему я такая тупая?!
Откидываюсь на спинку старого дивана и тот моментально «подвывает» мне противным скрипом старых ржавых пружин.
— Иногда нужно действовать не по учебнику, Виктория, — говорит Хасский, терпеливо взирая на меня с высоты своего роста, который настолько впечатляет, что даже сидя он все равно висит надо мной как тень отца Гамлета. — Или просто попытаться увидеть ситуацию не только как она выглядит на первый взгляд.
— Я была бы не против понимать хотя бы так! — Мысль о том, что за этих пять дней я ни на шаг не сдвинулась с мертвой точки очень сильно деморализует. Если так пойдет и дальше, я приеду завтра на работу только для того, чтобы уволиться! — Так, предлагаю сделать перерыв! У меня еще остался поганый кофе и…