Парадиз
Шрифт:
Нетерпеливо и жарко он смял в кулаки платье — ткань затрещала в пальцах, надрывно, упоительно, уступая наглости обладания, отдаваясь ему. И потянул вверх, сдирая с ее узких бедер, свозя в складки плотно стискивающую ноги юбку.
Выпростал со стоном наслаждения и вдавил ее голыми ягодицами в холодно-горячую, обжигающе колючую бетонную стену. Сдернул вниз трусики, те — белые, кружевные, такие низкие, почти открывающие зовущий руку лобок. И они упали к щиколоткам, сцепили их над острыми колкими каблуками.
Расстегнул ширинку, вставил — и его, наконец,
Под своим напором, тесными быстрыми толчками услышал, придумал, ощутил тот самый оргазменный выдох, которого так желал! Короткий, жаркий, истомный. И кончил со вкусом моря во рту. Так остро, ярко, как не бывало у него еще никогда.
47
А сам этот бесконечный день тянулся в каком-то безумии и бреду.
Дебольский подписал заявление, сам отнес его начальнице кадрового, пинком открыв дверь, швырнул на стол, оставил, не здороваясь, и вышел, не прощаясь. Хотя она лично — эта суровая со своими девочками Изабелла Владимировна — ни в чем не была перед ним виновата.
Но он не испытал никакого сожаления. Даже сомнения.
Сидел за своим столом, смотрел на кипящую бестолоку работы, на Жанночку, Попова, Антона-сан. И ему было плевать, что он больше не увидит этих людей. Плевать, что не созвонится, хотя и пообещает. Не даст знать, куда устроился, хотя они непременно так уговорятся. И даже встреть кого-то из них случайным, ненужным пересечением снующих в густой толпе супермаркета усталых обывателей, скорее всего, сделает вид, что не узнал, и пройдет мимо.
Работать Дебольский и не пытался.
Даже не думал набирать списки на корпоратив. Эта бездарная унылая пьянка была вроде как наградой лучшим и выделившимся: продавшим больше, улыбавшимся шире, напиравшим наглее. Которых теперь надо было отобрать и осчастливить, снять зал, купить много водки. И за три дня на колене сляпать нелепую, бесконечно вторичную, пошло-баянную программу.
Вот только делать этого уже не хотелось.
Он смотрел, как Зарайская, стиснув колени и заведя под стул ноги, почти не глядя, составляет план новой методички, и ее худые, разбросанные по клавиатуре пальцы рассыпаются морской галькой, переливом белых костяшек.
На план, который она так запросто набрасывала из головы, никуда не заглядывая, ориентируясь на одни свои знания и опыт, у него ушла бы неделя. И с корпоративом этим: он мучительно терзался бы со сценарием, вырывая куски из прошло-позапрошлогодних программ, спасаясь только тем, что начальству наплевать еще больше, чем ему. А Зарайская бы сделала его, не спуская сверкающей пелерины своего блистательного смеха.
И это унизительное понимание оскоминным жжением усиливало терпкое, смрадное удовольствие, с которым Дебольский думал о том, где и когда
В туалете? Неловко оттянув узкий край юбки? Просунув между ног ломко изогнутую руку с пошло откровенным квадратом смятой бело-нежной заботливо-лотосовской бумаги? В тесноте его маленькой, розовокафельной кабинки? В душном мареве испарений ее тела.
Его ласкало эректильное удовольствие ощущения, что сейчас между ее ног остался его едкий, надсадный запах.
И Дебольский, со злой безразличностью ко всему сцепив пальцы у подбородка, оперев руки о подлокотники, в медлительной праздности раскачивался в кресле.
— Александр Павлович! — увидел это и громко хлестнул его Сигизмундыч, выходя из стеклянной банки своего кабинета. Прижимая к груди, как трепетную возлюбленную девственницу, серую кадровичную папку. И не поднимая головы спросил: — Это же вы подбирали ресторан в прошлом году? — по начальственной своей привычке не дожидаясь ответа. — Мне он не понравился, — разгромно отрубил он покаянную голову, — имейте в виду. — И снизошел с Олимпа: — А провели вы его неплохо — тут я вами доволен. В этом году тоже будете вести вы, пока больше некому.
Так рутинно, обыденно, потеряв в своем мировосприятии крушение вселенной увольнения Дебольского, разгласил он.
Будто уже забыв о произошедшем. Будто подписав и разом выпростав из сознания.
И Дебольского охватила острая злая обида. За то, что он в лучшем случае тот, кого «пока больше некому» заменить. Но при этом тот, без которого всегда можно обойтись. Кого не вспомнят.
А ему разрывающе яростно, остро, жарко, нутряно хотелось значить! Не существовать свою жизнь говорящей жопой, плящущей на корпоративах. А значить, занимать место.
— Я уволился, — бросил он, рывком выпрямляясь на стуле. Не думая и не собираясь ничем заниматься.
— Ничего, у вас две недели. Вы успеете.
Моча вскипела в крови Дебольского.
— А не пошел бы ты? — с навернувшимися на душу детскими слезами обиды тщетой ярости бросил он.
Для того только, чтобы понять, удостовериться, что всем безразлично, что жизнь его не центр мироздания, и сам он — Александр Дебольский — практически никто. В бешенстве своем никто, в изломе жизни — все равно никто.
И Сигизмундыч равнодушно подтвердил его:
— Ваше тихое помешательство, Александр Павлович, — это ваши проблемы. — Не словами, а самим обыденным тоном отстранения. — В этом отделе командую я, и еще две недели вы принадлежите мне. Считайте, что вы моя собственность, — говорил он так спокойно и деликатно, что Дебольский нутром понял: его тут уже нет. Сигизмундыч уже вычеркнул его для себя, он уже почти посторонний. Тот, кого забудут и не вспомнят. Уже почти забыли. — И я решил, что вы будете вести этот корпоратив. Или уволитесь по статье. Мне, в сущности, нет до вас никакого дела. Вы, Александр Павлович, — опустил он папку и презрительно, с уничижающим отвращением посмотрел в глаза, — посредственный специалист, и очередь за вами не выстроится, и телефон вам не оборвут, не ждите.