Парадиз
Шрифт:
Дебольский, глядя на толкущиеся внизу на расстоянии трех этажей потоки машин, выпустил длинную сизую струю дыма.
В голове было пусто и гулко. Всем его существом владело муторное нетерпеливое раздражение. На свою жизнь, на оставшуюся за спиной семью, на работу, на контору, на Сигизмундыча.
Ведь он, черт побери, был хорошим тренером. И если бы не сам этот «Лотос», не ипотека, не ребенок, не жена…
Зарайская вышла на балкон спустя пятнадцать минут. Может, сама. Может, ее попросили проверить: неужели Дебольский серьезно?
В белом платье, на ярком свету таком белом, что глаз пытливо приглядывался, жадно искал прозрачность. Просвечивающие при ходьбе ноги, сладкую падь лобка, манкую твердость сосков, теплоту подмышек, густую тенету пупка. Упоительные, жаркие, алчные, возбуждающие полоски белья. Которых не было видно.
Прямая, с остро-напряженными геометрически прямыми плечами и легкой, чуть играющей на тонких губах улыбкой, она прикрыла за собой стеклянную дверь в длинный, полный снующего народа холл.
— Ты чего стоишь на холоде, Саша?
И от этого «С-саш-ша», от тихого переливчатого голоса, водой втекающего ему под кожу, волоски на руках Дебольского встали дыбом. Ноздрей коснулся горько-сладкий аромат, кровь закипела в висках.
— Тут не холодно, — бросил он меду двумя затяжками.
Май был странный, почти жаркий. Побелевший от солнца керамогранит, весь в угловато острых сполохах бирюзы стекла, сочился жаром.
— Да? — лицо ее сделалось чуть недоуменным, и едва приметная складка дернулась меж бровей. Пальцы, обнимающие плечи, напряглись — худые, как паучьи лапки, — сильнее сжались. — А мне кажется — холодно. — Она зябко передернулась, переступила с ноги на ногу, и Деболький в гнетущем гаме услышал тонкий манкий удар каблука, как удар сердца, — отбившийся у него в солнечном сплетении, позвавший, попросивший.
Зарайская, глядела вниз, за парапет, безэмоционально, почти равнодушно. Может, лишь с толикой деланного любопытства спросила:
— Решил уволиться?
— Решил, — бросил он и сбил прямо на пол длинный серый надломленный столбик пепла. Коробка из-под мороженого обиженно покосилась на него розовыми льдисто-жирными шариками.
— Хочешь чего-то другого? — она подняла подбородок — бледный, остро беззащитный, — подставила солнцу щеки — облизанные золотистым светом, холодно-горячие, почти прозрачные, чуть сощурила под горячими лучами глаза цвета прозрачной, тянущей на глубину воды. И испытующе, вынимающе душу, посмотрела ему в лицо.
Дебольский почувствовал, как кровь требовательно побежала в венах. Запросила, захотела.
— Пока не знаю, — он снова затянулся. — Просто эту работу больше не хочу.
— …и семью, — едва слышно щекотнул слух шелест волн ее голоса.
Он промолчал. А взгляд дымных, ничего не выражающих глаз уставился куда-то в пустоту.
— Разрушать легко, — хрипло сказала Зарайская. И рука ее скользнула по другой, взяв в кольцо. — Особенно то, что не построено. — Она снова поежилась. — Здесь очень холодно.
Повисла
— Как твой Азамат? — спросил Дебольский только для того, чтобы что-то сказать. Ему было неинтересно. — Прибежал?
Губы ее на мгновение затеплились тонкой усмешкой, дрогнули уголки. Зарайская передернула остро-ломкими плечами. И там — под ее скрещенными руками — прорисовались бусины сосков. Дебольский увидел их сквозь ткань и холодно-манкую плоть ее плеч.
— Прибежал, — подтвердила она с какой-то жалостью в голосе.
— И конечно, с цветами? — усмехнулся — удостоверился — Дебольский.
— Конечно, — кивнула она.
И пальцы ее снова, в тщетном поиске тепла провели по плечам, снимая дрожь озноба. Шелестя натянутым платьем, выдавливая, выжимая из него горько-сладкий запах духов. Так, что Дебольский ощутил своими ладонями его прохладу и горячую кожу под ним.
Бросился кобелем и рывком прижал ее к стене. Кинув и втоптав недокуренную сигарету в помпезно-белый кераммогранит.
Стиснув плечи, своими руками почувствовав жар тела под шершавым платьем. И прижался пахом к ее лобку. Ощутив ноющую, стонущую, рвущую, вытягивающую жилы боль напряжения. Нестерпимо настойчивую, требовательную, навязчиво упоительную. Сладкую.
Которая преследовала его, не давала покоя и не проходила.
Прижался губами к ее рту, грубо размыкая губы, зубы, втискиваясь, ощущая сладкую влажную бездну между небом и языком. И голова его пошла кругом от вопиящего наслаждения. От удовольствия, от тянущего за член блаженства.
Краем глаза он видел схваченный стеклом, оцепененный металлокаркасом холл, закостеневшую смесь скупых тел в приличных костюмах и дорогих ботинках. Снующие ноги, безликие лица, безглазые взгляды. И, глядя на сутолоку папок, экранов, мобильных, нутром, многолетней привычкой ощущая мутору однообразных, неотличимых, невычленимых разговоров, в остром наслаждении потерся пахом о скользкую белую падь платья Зарайской.
Стиснул сквозь него ее узкие жесткие ягодицы, разводя в стороны, вжимая в ложбинку пальцы, преодолевая сопротивление напрягшейся юбки.
Слыша за стеной переговаривающийся смех, серую взвесь шаркающих ног, стук тяжелых каблуков. Гул, зой, перекат, смешанный оплет обволакивающего сознание жужжания:
— …нужна виза генерального…
— …в этом месяц на три процента…
— …выработка по филиалам идет…
И рокот шоссе за спиной. Тысячегласый шум тротуара. Сигналы клаксонов, визг покрышек, взрывающие почти летний теплый, разгоряченный отблесками бирюзового стекла воздух.
И наслаждение его росло. Дебольский жадно, голодно целовал ее рот, не закрывая глаз. Видел ее дымный взгляд — горящие глаза цвета воды, в глубине которых было то, чего он никогда не понимал.