Парадиз
Шрифт:
Она поднесла бокал к губам, но не тронула его. Надолго замолчала, глядя в стену. И Дебольский тоже молчал. Застыв с противоположной стороны стола, сжимая в руках тонкую стеклянную ножку.
— Это очень страшно, Саша, — впервые обратилась она лично к нему, будто говоря, что помнит о его присутствии. Но не повернулась и движения в его сторону не сделала. — Знаешь, как-то так получилось… я работала днем и ночью, и в выходные, и в праздники. Не завела друзей, и с родителями давно уже… — она замолчала. — Из больницы даже на работу не позвонили, потом
И вдруг встрепенулась, очнулась — затеплела лицом:
— А на следующий день пришел Рома, — голова склонилась чуть набок, будто она рассматривала то, что говорила, и не могла поверить собственным словам: — Мы тогда работали вместе. Не близко, даже на разных этажах. Почти не общались, так… — легко передернула плечами, — иногда перекидывались несколькими словами. И все. — И тут голос ее снова треснул, сломался и брови встали домиком. Словно ей больно давались слова. — А он пришел. Просто так. Только он пришел — апельсины принес.
Она сделала порывистый глоток вина, запрокинула голову, допивая остатки из бокала, и протянула его Дебольскому — тот молча наполнил. Понял, что свой почти не пригубил.
— Я потом два месяца у него оставалась, — торопливым речитативом закончила она, — после реанимации, травматологии. Жить училась. Он мне помог. Я очень сильно тогда разбилась.
— Поэтому день рождения? — глухо спросил Дебольский.
Она задумчиво и устало кивнула:
— Мы не выбираем себе дни рождения.
Дебольскому вспомнился тот парень, встретивший ее у входа со скромным букетом. Перед приездом которого она так напряглась. И которому показывала его — Александра Дебольского — очень прилично выглядящего очень приличного мужчину. Наверное, хотела сделать вид, что больше не одна.
Она будто услышала его мысли:
— Я хотела, чтобы он думал, что у меня все хорошо, — надтреснуто сказала она, и губы ее поджались, истончились. — Что у меня есть человек и… — поспешно мазнула рукой как о чем-то незначительном, — очень глупо — он не поверил.
— Он тебя любит.
Она не стала возражать:
— Наверное, — задумчиво протянула и зябко повела плечами, — меня это греет.
— Тогда почему ты не с ним?
Зарайская задумалась, потом медленно — очень медленно — протянула:
— Отношения, Саша, разрушают любовь. А я не хочу его терять. Если бы я попробовала, — безапелляционно отмела она, — я бы все испортила. А так, — и сделала глоток, запрокинула голову, — он все еще меня любит.
Дебольский не понимал. И потому с безжалостной настойчивостью спросил:
— А тот другой. Который со «Стандартом». Зачем ты ушла от него?
Она впервые за весь разговор повернулась и бросила на него колкий, острый взгляд. И голос ее вдруг зазвенел, дребезгом своим режа слух:
— А я тебе уже говорила! Обязанность, Саша. Я не хотела, чтобы меня ненавидели, — почти зло, горячно бросила она. И отвернулась, волосы ссыпались вперед, закрыв лицо. — Знаешь,
На дне ее бокала еще оставалось два глотка, и Зарайская вдруг выпрямилась на стуле, потянулась за сумкой, поспешно вытащила оттуда блистер и, со звоном сминая фольгу, принялась вылущивать таблетки, а выпростав несколько капсул, остро запрокинула голову, ссыпая их прямо в горло, двумя глотками небезопасно запила вином.
И резко встала, брякнув бокал на стол:
— Все, мне пора.
Принялась поспешными движениями оправлять платье. Натянутую ткань на плечах, узкую, выцвечивающую изгибы бедра юбку, тонкий переливающийся ремешок. И ее колко-ломкое, болезненно сексуальное тело заиграло, изгибаясь под пальцами.
— Куда? — хрипло-резко бросил Дебольский.
И она сказала:
— Сегодня пятница, — на мгновение встретилась с ним взглядом. В котором плескалась вода, ровная тихая озерная зыбь. И что-то безумное.
Пятница — день встреч.
Зарайская взяла сумочку и платок. Зачем-то еще раз повела плечами, оправляя платье. И стало видно, как напряжен у нее подбородок. Как вздулись сухожилия на шее.
Она уже отошла было от стола, но в последний момент заметила, что ее бокал стоит слишком близко от кромки. Протянула руку отодвинуть, и Дебольский заметил, как тяжело — страшно — трясутся ее пальцы.
И не понял. Ему вдруг со смесью ужаса и отчаяния показалось, что это он — Александр Дебольский — сходит с ума.
— Зачем?! — он так грубо схватил ее за предплечье, что, должно быть, и сам выплеснул напряжение, причиняя боль. Но в этот краткий момент он не мог себя удержать. То, чего он не понимал, вызывало в нем волну паники, почти физического испуга: — Зачем ты туда идешь? Ты что, больная?! — и он встряхнул ее, схватив за плечи, — зло и жестоко, так что Зарайская на мгновение даже вздрогнула, испугавшись.
Вскинула на него горящие глаза, лицо ее исказилось мукой, будто это он вытягивал из нее жилы, а не тот человек, к которому она собиралась идти:
— Потому что он меня бьет! — с болью отчаяния бросила она ему в лицо.
И сникла.
Как-то вдруг потухла, и плечи ее — взведенные, напряженные — обвисли в руках Дебольского. Она опустила голову — едва-едва коснувшись макушкой его пиджака. Так, что на долю секунды могла создаться иллюзия, что она ищет у него защиты. Или помощи.
Сладко-горький аромат духов окутал Дебольского. Пальцы его стискивали ее руки, ощущая жар кожи, тонкость хрупких костей, мягкость ткани темно-красного обтягивающего платья. Сквозь пиджак он почувствовал волосы, рассыпавшиеся по лацканам, бархатистую шелковистость прядей. Ноздри жадно втянули запах испарений ее тела: теплой кожи, влажных висков, бархатистых подмышек.