Парадиз
Шрифт:
Зарайская плакала.
На языке у него неприятно разлилась кислота.
— С-саш-ша, мне страшно… — простонала она в спутанную марь волос, темным пологом скрывающую ее лицо. И в этом надтреснутом хрипе он снова не узнал журчащей Зарайской.
— Почему? — спросил и понял, что тоже не владеет своим голосом. Что говорит не он и не с ней.
На мгновение повисла тишина, а потом крик разрезал ее на до и после, зло и бессильно прокатившись до первого этажа, вернувшись звонким эхом: ш-шно… шно…
— Мне
Она судорожно подтянула под стул притиснутые друг к другу ноги, и барабанные перепонки опалил надсадный стон каблука, скрипнувшего о кафельный пол. Зарайская противоестественно, угловато сжалась. Воткнув в живот острые локти. Охватив голову слабыми нежизнехваткими пальцами.
— Саш-ша, — прошелестело в темном конференце, и повисла долгая томительная тишина.
Может, она и не хотела — и даже почти наверняка. Но спустя томительную минуту едва слышно, тихим шелестом прошептала:
— Он меня бьет.
Горло Дебольского охватила и сжала сухая рука судороги. Кровь хлынула от головы куда-то вниз, в пальцы. Стало разом холодно и жарко.
— Кто? Азамат? — сказал он первое, что пришло в голову. Ведь так каждый бы подумал — это первое, что пришло бы в голову.
Но она лишь снова звонко расхохоталась. И смех этот, острый, разбивчивый, зазвенел в выключенных лампах. Не поднимая головы, запутавшись в волосах, она смеялась и смеялась, и острые плечи ее ходили ходуном.
Потом внезапно, в единый миг, умолкла. И с медлительной неколебимостью отрицания покачала головой.
— Н… нет… — снова слова дались ей не сразу, с усилием: — Эт-то другой человек.
И пальцы ее отдернулись, нечаянно коснувшись нетерпеливо исковерканного блистера из-под таблеток.
Дебольский бесцветно-тихо проговорил:
— Тот, с кем ты встречаешься? — и, точно зная ответ, добавил: — Два раза в неделю.
Она, молча склонившись, сидела за столом. Тишина висела и висела, пока не начала резать воздух.
— Два. Раза. В неделю, — наконец, сиплым голосом медленно отчеканила она, сама пробуя эти слова на вкус.
Пытаясь свыкнуться с их звучанием.
— Иди домой, Саша, Тебя жена ждет, — прошептали в спутанные волосы тонкие, пахнущие горечью губы.
Зарайская замерла на секунду. А потом резко выпрямилась на стуле. Так резко, что острый каблук снова болезненно скребнул по холодно темнеющей плитке. И одним движением, ломко искривив кисть, провела по лбу, собирая и откидывая за спину сбивчивые пряди.
На мгновение повернулась к двери, окатив Дебольского острым светом горящих в темноте белков глаз, и надрывно-резко выкрикнула:
— Иди!
Он сам не понял, как сделал шаг назад, смог оторвать скованную ногу от пола. Сначала пятку, прилично упакованную в дорогие лаковые ботинки, очень подходящие для рутинных офисных будней,
И тут же раздался громкий, неосторожно лихорадочный стук каблуков, почти бег. Окончательно отгородивший ее грохотом захлопываемой двери.
Дебольский остался в коридоре.
В смутных сумерках темного конференца сквозь стекло угадывалась ее ломкая фигура. И худые руки с разведенными пальцами. С силой вжимающие стеклянную дверь в косяк.
А он отчетливо слышал в своих висках мучительно громкий стук ее сердца.
41
На следующий день блистательная Зарайская пришла в блистательном красном платье. Его тонкая темно-винного цвета ткань облегала ее фигуру как чулок.
Огромный вырез клином врывался в пространство груди. При этом Зарайская, казалось, еще больше похудела, и проступающие ребра делали ее тело чуть неровным, слегка болезненным, но и тут осязалась какая-то обольстительная, нестерпимая хрупкость притягательности. Терпкие капли сосков вызывающе выделялись в блуждающем переливе цвета. Они притягивали взгляд, и Дебольскому все больше и больше казалось, что он видит их ореолы — что ее густое алчное платье почти прозрачно. Так облегало оно каждый изгиб, каждую впадину угловатого влекущего тела. Выступающее в искривленной позе бедро, неотразимую беззащитность ребер, острую ненадежность плотно сжатых, неприступных колен.
На поясе ее, тонким блестящим ручейком деля фигуру надвое, нестерпимо манко искрился пояс из сцепленных между собой мглистых кристаллов. Привлекал, уцеплял и не отпускал взгляды.
Зарайская, звонко отбивая каблуками, пронзила порог кабинета и, еще не подойдя к собственному столу, не бросив на него сумочку, принялась раздавать задания Жанночке, Эльзе, безропотному — нездорово обожающему — Волкову, который от одного мановения ее руки уже бежал принести Зарайской кофе, подхватывал со стола наброски отчетов. Словно до ее появления офис спал, словно до ее прихода никто ничего не делал.
Не глядя подцепив кончиком туфли, она развернула к себе крутящееся кресло, опустилась с блуждающей улыбкой за стол, на котором стояла свежая охапка цветов.
И нашла взглядом Дебольского. Будто спросила: помнишь?
И поймала в ответ: было или нет? Сказала ты это или примерещилось?
Поймала и поспешно отвела глаза.
Чтобы тут же погрузиться работу. Заставить тренерский отдел кипеть и бурлить, назначать, обзванивать, сопоставлять, планировать, заполнять, переносить… Чтобы жизнь била ключом, яглилась и вихрилась над неотразимой Зарайской.