Парадиз
Шрифт:
А он молчал. Медленно, обстоятельно открывал бутылку и терпел повисшую невыносимую тишину. Об этом невозможно было заговорить. Это не повод для любопытства. И он не знал, как спросить.
Зарайская провела рукой по бедру, расправляя платье, — оно зашуршало под ее пальцами, натягивая нервы, — стряхнула с колена невидимую соринку, склонив набок голову, придирчиво рассматривая что-то на своем безупречно чистом остром каблуке.
И сказала сама:
— Да, он меня бьет. — Прозвучало спокойно и буднично-ровно. — Он не извращенец, — деликатно, с толикой понимания и нотой жалости, разъяснила она, — но ему
Пробка с глухим ударом вышла из горлышка бутылки, потек кисловато-терпкий, сладостный запах красного вина, с острой отдушкой ежевики.
У Дебольского тошнота подкатила к горлу.
— А тебе?
А вот тут повисла тишина. Зарайская вздохнула — плечи ее поднялись, и бледно-матовая кожа на груди будто чуть потеплела — и ничего не сказала. Молчание висело, пока Дебольский разлил вино по высоким стеклянным бокалам на тонких ножках — тем же самым, из которых пили белое, — легкий моветон. Темно-бордовая, густая, как сироп, томно пахнущая гуща маслянисто поблескивала, впитывая свет и не давая отблесков.
Зарайская протянула руку, взяла бокал, сделала глоток. Губы ее неторопливо сомкнулись на ободке — красная жидкость, истончаясь в цвете, достигла ее рта, и одна капелька медленно протекла по языку. Дебольский ощутил, как мягко перекатился глоток в ее горле.
— Хорошее вино, — сказала она. Сделала еще один крошечный глоток — подержала на языке, раскрывая аромат: — Люблю сладкое.
Дебольский тоже пригубил. Оно показалось ему ядреным, терпким, удушливо-многовкусным, приторно-пряным. И в самом деле, хорошее — очень сладкое — вино.
Зарайская откинула голову, собирая на спине волосы, и устало повела подбородком. Тонкие пальцы охватили шею, разминая.
— Ты не знаешь, кафе уже закрыто? Страшно хочется пирожного, — и в голосе ее звучала томительная тоска, как будто она говорила о чем-то жизненно важном, насущно необходимом.
— Уже десять — они до восьми.
Она понимающе кивнула и сделала еще глоток.
— Мне нет. Мне не нравится, — неожиданно ответила она на вопрос, заданный несколько минут назад. — Я люблю ласку.
— Тогда зачем?
Дебольский так и не взял себе стула. Он стоял, возвышаясь с другой стороны стола, сжимал тонкую ножку бокала и смотрел на Зарайскую. На плечи, обтянутые красным платьем, ломкие пластичные руки, белую, чуть подрагивающую кожу груди и маленькие, тянущие взгляд теплые впадины подмышек.
— Я нужна ему, — сказала так, будто этим все объясняла. Будто это естественно, само собой разумеется. Повела плечами — сделала глоток. — Он любит меня.
Дебольский тоже хотел пригубить бокал, но не сделал этого.
— Любит?
На губах ее появилась тонкая улыбка. Зарайская продолжала сидеть вполоборота, и лицо ее было спокойно, как-то задумчиво-мечтательно.
— Он не умеет по-другому. У него любовь — такая. Иногда он хочет объятий, а иногда кончить, но может это только со мной. И только так. Он благодарен за это.
Снова поднесла бокал к лицу. Темная капля протянулась по его гладкой поверхности — пролилась меж ее губ, — толща вина скользнула обратно, оставляя на стеклянном боку густой, медленно тающий маслянистый след.
— Я не могу не пойти. Он меня зовет. Я нужна ему, Саша, понимаешь? — и, не дожидаясь ответа, вдруг медленно протянула: — Тебе не бывает
И задумалась. Поставила круглую ножку бокала на острое колено. Застыла в недвижении, глядя в стену сквозь почти-черную толщу густого вина. И говорила как сама с собой.
— Мне в Самаре было очень одиноко.
Снова надолго замолчала, будто обдумывая, поднимая из мути памяти то, что собиралась сказать. Дебольский молчал.
— Нет, сначала все было хорошо. Я приехала с человеком, — голос ее обволакивал, заставлял подниматься волоски на руках, будоражил нервы, возбуждал, — я его любила. Оч-чень сильно, — проговорила она раздумчиво, пробуя на вкус, сейчас — постфактум — измеряя глубину своих чувств. — Очень, — подтвердила она, — я сделала бы для него все.
Она неторопливо пригубила вино, подержала на языке, проглотила.
— Мы жили вместе. Я создала ему бизнес, — при словах о делах голос ее кольнул стальными нотками, жесткой непреклонностью. Но они тут же ушли, оставив лишь легкую зыбь и круги на воде: — Ту самую «Стандарт», — пояснила она, — ты видел в резюме. Я два года поднимала фирму, он так не умел. Неделовой человек, не того склада. Это я раскручивала, рекламировала, оформляла, подтягивала знакомства — у меня много деловых контактов, — мягко устало вздохнула, будто вот только сейчас избавилась от тягостной ноши этого огромного труда. — Мне давали кредиты. Первое время было тяжело — потом полегчало, появился доход. — Она сделала еще глоток: — Потом большой доход и очень большой доход.
Медленно провернула на свету бокал на тонкой ножке, вглядываясь в густокровную толщу вина.
— Он купил себе дорогую машину, квартиру. Тогда я ушла.
И дрогнула — Дебольский это почувствовал, а не увидел. Потому что смотрел на острое колено, раскачивающуюся ногу — вперед-назад, вперед-назад, — отчего платье на бедре натягивалось, истончалось, и ему все хотелось различить цвет ее кожи под тканью.
— Я очень резко ушла, — сказала она другим решительным и ломким голосом. — Когда у тебя много связей — это просто. Отписалась от бизнеса, все оставила, собрала вещи и съехала. — И медленно протянула: — За два часа.
Томительно вздохнула, и контуры ребер прорисовались под платьем.
— Вот тогда мне было одиноко, — пояснила она. — Я имею в виду, по-настоящему. Ни друзей, ни работы, ни семьи, — сделала еще один глоток. — Устроилась в фирму, первую попавшуюся. — Дебольскому сразу подумалось, что и здесь — в «Лотосе» — она тоже потому, что тот оказался первым попавшимся. — Много работала, очень много. Было тяжело — не хотелось никого видеть. Сняла комнату, но там было, — она передернулась, — неуютно. Я не хотела туда приходить — только спала там. А потом меня сбила машина. — Как-то сконфуженно, будто извиняясь, улыбнулась: — Так странно получилось. Я уже доехала до дома — выходила из такси. И тут — на пешеходном переходе. Я даже не помню самого удара, только, — она поспешно, чтобы не сбиться с мысли, сделала глоток и снова поставила донце бокала на острое колено, — помню, как лежу на асфальте. И вдруг понимаю, что мне некому позвонить. — Голос ее стал глухим, и речь замедлилась, почти остановилась: — Понимаешь, мне совсем некому было позвонить. Я только тогда поняла, что такое одиночество.