Парадиз
Шрифт:
И каждый день Дебольский тянул время, чтобы позже приходить домой. Там воцарилась нудная, гнетущая хмарь. И оба они не знали, что с этим делать. Будто повисла длительная пауза, и чем дальше, тем сильнее натягивало нервы, зудело тусклое, серое недовольство. И его почти физически тошнило от неизменности, постоянства собственного быта.
Дебольский больше не притрагивался к жене. И сама мысль эта сейчас была ему невыносима: тянула за собой разочарование и унижение, липкое сознание несостоятельности.
Он все хуже спал. И больше курил.
Теперь недовольны
И Дебольский сидел на работе до ночи. Делая вид, что не успел за день одобрить все кандидатуры, не удосужился набрать отчет, не довел до ума сводную таблицу.
Зачем-то ходил на третий этаж. Пустой и темный. И шаги его глухо шелестели в длинном негостеприимном коридоре — тонули в мягкости ковролина. Там — на третьем, директорском, этаже — никогда никого не было. И кабинет Корнеева смотрел в коридор темными, безликими стеклами.
Дебольский разворачивался, возвращался, по пути минуя запертую дверь большого конференца.
Тонущего во мраке с выключенным светом и завешенными жалюзи. С составленными грудой стульями в углу. И одним-единственным столом, забытым посредине зала после памятного корпоратива.
В самом коридоре горел сумрачный свет, и каждый шаг гулко-звонко пролетал под потолком, уволакиваясь эхом в центральный холл под свод атриума.
Дебольский взялся за ручку и медленно потянул вниз. Услышав то время, когда они готовились к корпоративу. Вроде бы это было совсем недавно, но уже и не вспоминалось. А может, все это происходило вовсе не с ним? С каким-то другим Александром Дебольским, лишь по чистой случайности оказавшимся его тезкой.
Утопавшим тогда в бедламе большого конференца. Где звонкие женские голоса и смех гремели на весь этаж, девчонки из бухгалтерии и молоденькие кадровички о чем-то спорили, что-то выспрашивали, вились вокруг Зарайской, стайкой бабочек окручивая ее ломкую, колено-согнутую, кисте-скривленную фигуру. Слетаясь на звонкий, искристый смех.
В претенциозной какофонии звуков сливаясь с гундосо разминавшейся трубой и визгливо ноющей скрипкой, от пронзительно режущего голоса которой у Дебольского болели зубы.
А теперь было тихо. И от этой тишины звенело в ушах. Он открыл дверь в пустой зал и потянулся к выключателю.
— Не включай свет.
Дебольский вздрогнул от неожиданности.
В первое мгновение он даже не узнал голоса. Какого-то хриплого и гортанного, как карканье вороны. Ему понадобилось переждать пару секунд, чтобы выдохнуть. Только потом он медленно опустил поднятую руку. А сердце все еще заполошно билось от короткого испуга.
В большом конференце густел удушливый поздневечерний сумрак. Но ему, стоящему спиной к тусклому свету коридора, вообще трудно было что-то различить.
Только абрис фигуры на фоне окна.
Зарайская сидела на стуле, стоявшем у единственного стола. Вполоборота к нему, глядя непонятно куда —
И спина ее была непривычно прогнута, будто не в состоянии удерживать невесомо худое тело. Хотя обычно у Зарайской была идеальная, царственно ровная осанка.
Одна ногу она, как всегда, забросила на другую, скрывая в сумерках подстолья. Усталая ладонь вытянулась на забытых кем-то бланках «ЛотосКосметикс», и в слабом отблеске уличного света видно было, что она что-то держит.
Что-то еще, кроме пустого блистера от обезболивающего, изломанного и скомканного, неуничтоженной вовремя уликой позабытого возле ее пальцев. Очевидно, она собиралась его выкинуть, но, не рассчитывая, что кто-то зайдет, не успела.
— Ты что тут делаешь? — спросил Дебольский и сразу почувствовал острую неуместную фальшь собственного голоса. Ему стало неуютно.
Зарайская промолчала. И он не услышал, но почувствовал с ее стороны короткий выдох не вовремя растревоженного человека.
Она резко отвернулась, пряча лицо, при этом как-то неестественно склонила голову, так что исчез из поля зрения острый подбородок. И быстро-быстро перебрала пальцами. Шнурок — Дебольский со странным, неуместным облегчением понял, что это всего лишь он — невидимо, но со звучным шуршанием прокатился по столешнице — обвился вокруг ее пальцев.
— Уйди, — тем же хриплым незнакомым голосом сказала Зарайская.
Но Дебольский, несколько потерявшись от растерянности, напротив сделал шаг навстречу и тоже окунулся в сумрак.
— Саша, уйди! — панически вскрикнула она. И на этот раз ему показалось, что в голосе ее прозвучало что-то похожее на истерику.
Он вдруг явственно — до печенок — почувствовал, как от нее идет волна чего-то нестерпимо напряженного, почти осязаемого. Боли и, наверное, страха.
А она вдруг резко выпрямилась, расправляя плечи, неловко тряхнув колоколом волос. И попыталась рассмеяться.
Громким искристым смехом Лёли Георгиевны — райской птички «ЛотосКосметикс».
Но смех вырвался не звонкий, переливчатый, каким ему положено было получиться, а вымученный, извращенно-насильственный, похожий на крик. Такой, что волосы на руках Дебольского встали дыбом.
Она тоже услышала себя со стороны и испуганно умолкла на самой высокой ноте. Дебольский не ушами — солнечным сплетением, долгим сосущим холодом — услышал непрозвучавший, последним усилием проглоченный всхлип.
— С… Са-ш-ша… уйди-и… — надсадно простонала она. Умоляюще, вытягивающе нервы, выплакав длинное раскатчивое «с-с-с». Протяжно и невыносимо.
И он в самом деле предпочел бы уйти. Не смотреть и не видеть. Но не мог двинуться с места — ноги приросли.
А Зарайская, которая, очевидно, не была сейчас способна его выгнать, будто утягиваясь подальше, отвернулась к окну, спрятавшись за тенью волос, скрывшей плечи и лицо, выставив только беззащитную защиту остро топорщащихся лопаток, оперлась лбом на согнутую руку. И сень перебивчивых прядей сделала ее фигуру смутной и неопределенной.