Пара Нага

Роуз Аллегра

— Поразительно, — бормочет он, глядя на мою содрогающуюся фигуру. — Твои симптомы отмены проявляются интенсивнее, чем в любом предыдущем исследовании. Нейронная связь кажется исключительной как по силе, так и по специфичности.

Даже сквозь страдания я распознаю его тон — не жестокий, а научно заинтригованный. Я представляю для него образец, особенно интересного объекта исследования, демонстрирующего неожиданные реакции. Это осознание должно бы привести меня в ярость, но у меня нет сил ни на что, кроме базового выживания.

— Помогите мне, — шепчу я; гордость отброшена перед лицом биологического

императива. — Пожалуйста.

— Борьба с биологической адаптацией лишь создает ненужные страдания, — замечает он; его длина постепенно обвивается вокруг моего дрожащего тела. — Твой разум сопротивляется тому, что твое тело уже приняло как необходимость.

Его чешуя задевает мою гиперчувствительную кожу, почему-то одновременно раня и успокаивая. С удивительной для такого массивного существа нежностью он поднимает меня с пола, баюкая мою бьющуюся в конвульсиях фигуру на своей груди, пока несет из лаборатории в наши общие покои.

Купальня ждет нас, пар поднимается от богатых минералами вод. Без церемоний он опускает нас обоих в нагретую жидкость, его кольца всё еще поддерживают мое дрожащее тело. Вода обычно казалась бы слишком горячей для комфорта человека, но в моем состоянии ломки она едва ощущается теплой на моей горящей от лихорадки коже.

— Минералы временно стабилизируют твою систему, — объясняет он, устраивая нас в самой глубокой части. — Но только сам яд принесет настоящее облегчение.

Под водой его форма трансформируется с первобытным намерением. Всякая видимость цивилизованной сдержанности исчезает; чешуя рябит по его коже изумрудно-сапфировыми волнами. Моя биология омеги распознает этот сдвиг раньше, чем разум успевает его обработать — это не Неззар-ученый или даже Неззар-мой тюремщик. Это чистый альфа-хищник, а я — его добыча.

Его парные члены появляются из своей скрытой щели с недвусмысленной готовностью — толстые, текстурированные гребнями и уже блестящие от того перламутрового яда, которого требует вся моя нервная система. Они внушительно возвышаются между нами — эволюционное совершенство, созданное специально для того, чтобы сделать меня непригодной ни для чего другого.

— Посмотри, во что ты превратилась, — бормочет он; голос падает до того регистра, который обходит мой рациональный разум и обращается напрямую к первобытному инстинкту. — Ученый, доведенная до тремора ломки без необходимой дозы. — Его язык пробует мое отчаяние во влажном воздухе. — Умоляй меня об удовлетворении, маленькая наркоманка.

Я ненавижу его. Себя я ненавижу еще больше за то, что следует дальше.

— Пожалуйста, — скулю я; звук едва ли человеческий в своем отчаянии. Мои бедра инстинктивно раздвигаются, влага скапливается несмотря на погружение в воду. — Мне нужно, чтобы вы были внутри меня. Нужен ваш яд. Нужен… — мой голос срывается на всхлип, — …нужны вы, альфа.

Этот титул — альфа — вырывается непрошеным, и я смотрю, как при этом звуке его зрачки сужаются в хищные щели. Его кольца движутся с пугающей скоростью: одно обхватывает талию, пока два других захватывают мои лодыжки, раздвигая ноги с эффективной силой. Не просто раздвигает, а выставляет напоказ, фиксирует открытой, как образец для осмотра. Мое унижение лишь усиливает ноющую боль, пульсирующую между бедер.

— Скажи мне,

кому принадлежит это тело, — требует он; кончик его хвоста скользит вверх по внутренней стороне моего бедра с мучительной неторопливостью. Он очерчивает мой вход, собирая доказательства моего возбуждения, прежде чем перейти к пощелкиванию по моему чувствительному бутону с точностью, от которой у меня мутится в глазах.

— Вам, — выдыхаю я, выгибаясь навстречу контакту вопреки себе. — Вы владеете мной. Просто возьмите меня уже!

Отчаяние поражает нас обоих — я никогда не была склонна к такой несдержанности, даже до плена. Но ломка сорвала маски, оставив лишь голую нужду.

Его кольца меняют мою позу с головокружительной скоростью, поворачивая меня спиной к нему, прежде чем притянуть обратно к своей чешуйчатой груди. Очередное кольцо обхватывает мое горло — не удушая, но контролируя, заставляя запрокинуть голову, чтобы открыть метку присвоения. Его твердые эрекции упираются в мой вход; их совокупная ширина растягивает меня за пределы того, чего могла бы достичь человеческая анатомия.

— Вспомни этот момент, — рычит он мне в ухо, — когда подумаешь о сопротивлении.

Он входит в меня одним мощным толчком, который погружает оба члена полностью. Растяжение обжигает так изысканно, что я вскрикиваю; звук эхом разносится по залу, пока мое тело каким-то образом вмещает размеры, которые должны были бы причинить травму. Вместо этого мои внутренние стенки жадно обнимают вторжение, распознавая именно то, что мне нужно, раньше, чем это осознает мой разум.

Яд мгновенно затапливает мою систему; эта первоначальная прохлада быстро превращается в жидкий огонь, мчащийся по нейронным путям, проложенным во время течки. Мои обостренные чувства возвращаются с подавляющей интенсивностью — цвета становятся резче, запахи кристаллизуются в сложную информацию, даже легкие течения воды ощущаются на коже как целенаправленные ласки.

Его кольца контролируют мои движения с механической точностью, поднимая и опуская меня на его парные стволы в ритме, созданном для его удовольствия, а не моего. И всё же каким-то образом эта полная капитуляция, эта абсолютная потеря контроля пробуждают нечто первобытное в моей биологии омеги. Каждый толчок доставляет больше яда в мою систему; специализированные гребни вдоль его стволов стимулируют внутренние места, о существовании которых я и не подозревала, пока он их не открыл.

— Ты так отчаянно борешься, — шипит он; голос едва узнаваем по мере усиления гона, чешуя расползается дальше по его торсу, — лишь для того, чтобы сдаться так полностью.

Очередное кольцо скользит между нашими телами, его кончик безошибочно находит мою самую чувствительную точку. Двойное ощущение — растянутая до невозможности изнутри, пока этот специализированный придаток стимулирует снаружи — разрушает остатки моего сопротивления. Мое тело бьется в конвульсиях в его хватке, внутренние стенки беспомощно сжимаются вокруг его двойных эрекций.

— Это вы создали это состояние, — выдыхаю я между волнами удовольствия настолько сильными, что они граничат с болью. Обвинение ломается, превращаясь в стон, когда он меняет угол, ударяя во что-то глубоко внутри, отчего у меня искрит в глазах. — Вы превратили меня в… в это…