Пара Нага
Шрифт:
Идеальная тюрьма строится не из решеток. Она конструируется молекула за молекулой внутри твоей собственной нервной системы.
Мои дни вошли в ритм, который кажется опасно близким к нормальному. По утрам я изучаю образцы в лаборатории с помощью моего обостренного ядом восприятия. Днем документирую результаты с научной строгостью, которая впечатлила бы моих бывших коллег. А каждый вечер — присвоение: извилистая длина Неззара окутывает мое невольно отзывчивое тело, его парные члены наполняют меня удовольствием настолько сильным, что оно граничит с трансцендентностью.
Без
Ученый во мне находит это пугающе захватывающим. Женщина во мне в ужасе.
Сегодня я анализирую редкую цветущую лиану, когда первые симптомы ломки появляются раньше обычного. Мои руки слегка дрожат, когда я настраиваю спектрометр; показания на мгновение расплываются, прежде чем мое обостренное зрение компенсирует это. Я систематически отслеживала прогрессирование — документируя симптомы, интервалы, интенсивность. Данные выявляют закономерность, от которой я не могу отмахнуться: зависимость углубляется, требуя более частого воздействия для получения того же облегчения.
— Твой анализ кажется многообещающим, — замечает Неззар, входя в лабораторию; его мускулистая фигура плавно скользит по специализированному полу. Его янтарные глаза с этими тревожными вертикальными зрачками с хищной оценкой отслеживают легкую дрожь в моих руках. — Но твоя концентрация падает.
— Я в порядке, — лгу я, заставляя пальцы не дрожать, пока калибрую оборудование. Этот обман не убеждает никого из нас. Его язык пробует воздух между нами, ощущая мой дискомфорт.
— Твои симптомы отмены проявляются на два часа раньше, чем вчера, — отмечает он с клинической отстраненностью, которая почему-то кажется более вторгающейся, чем его присвоение. — Адаптация прогрессирует.
Меня возмущает его наблюдение, возмущает, что он следит за моей зависимостью с той же научной точностью, какую я применяю к своим ботаническим образцам. И еще больше меня возмущает его правота.
— Мое следующее присвоение запланировано только на вечер, — отвечаю я, намеренно сосредотачиваясь на показаниях анализатора. — Я справлюсь.
Он изучает меня этими нечитаемыми глазами рептилии.
— Как пожелаешь.
Последующие часы превращаются в упражнение на упрямую выносливость. Кожа кажется стянутой, нервные окончания беспорядочно вспыхивают фантомными ощущениями. Концентрация становится всё более неуловимой; мои обостренные чувства предают меня, так как каждый стимул многократно усиливается до почти невыносимого уровня. Лабораторное освещение будто атакует сетчатку. Тихое гудение оборудования превращается в сверление барабанных перепонок. Даже легкие потоки воздуха из вентиляционной системы ощущаются как наждачная бумага на моей гиперчувствительной
Несмотря ни на что, я заставляю себя продолжать работать. Это значит больше, чем просто комфорт — это попытка сохранить хоть какие-то остатки автономии в моем плену. Если я даже не могу контролировать, когда получаю яд, какая свобода воли у меня остается?
К вечеру я едва держусь на ногах. Моя внутренняя температура беспорядочно скачет — в один миг я замерзаю, в следующий — горю. Зрение искажается, несмотря на обостренную остроту, которую обычно дает яд. Когда Неззар появляется на пороге лаборатории, и его чешуя отражает угасающий дневной свет переливчатыми узорами изумруда и сапфира, я симулирую безразличие.
— Пора, — просто констатирует он.
— Я здесь еще не закончила, — выдавливаю я, хотя мой голос звучит отдаленно даже для моих собственных ушей.
Его язык мелькает наружу, пробуя химическую бурю моей ломки.
— Твои исследования никуда не денутся. Твоему телу требуется внимание.
— Нет. — Слово вырывается резче, чем я задумывала; отчаяние, замаскированное под неповиновение. — Я выбираю продолжить работу.
Выбор. Иллюзия, за которую я цепляюсь, несмотря на подавляющие доказательства обратного.
Неззар изучает меня; его массивная фигура неестественно неподвижна — манера, присущая только видам рептилий.
— Очень хорошо, — наконец отвечает он; его кольца смещаются, когда он поворачивается, чтобы уйти. — Позови, когда будешь готова.
Неожиданная уступчивость на мгновение прорезается сквозь мои симптомы. Я ожидала силы, ожидала, что его кольца обовьют меня независимо от моих протестов. Свобода выбора кажется обманом внутри обмана, но я всё равно хватаюсь за неё.
— Я не позову, — заявляю я его удаляющейся спине. — Не сегодня.
Он останавливается, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня через плечо.
— Посмотрим.
Два часа спустя я понимаю жестокость его вседозволенности. Ломка переросла из дискомфорта в настоящую агонию. Мои мышцы беспорядочно сокращаются, сводимые спазмами, от которых я задыхаюсь. Мои обостренные чувства превратились в орудия пытки: каждый цвет ослепительно ярок, каждый звук болезненно резок, каждая текстура на коже — как раскаленные иглы. Прекрасная лаборатория, обычно служащая интеллектуальным убежищем, стала камерой сенсорных пыток.
Я падаю на прохладный пол, сворачиваясь в защитную позу, когда очередная волна мышечных сокращений разрывает меня. Пот пропитывает мою простую одежду, тело одновременно горит в лихорадке и дрожит от озноба. Рациональная часть моего разума — ученый, который наблюдает даже тогда, когда страдает женщина, — отмечает сходство с тяжелой опиоидной ломкой. Яд захватил аналогичные неврологические пути, создав зависимость более глубокую, чем могло бы достичь любое человеческое вещество.
Время теряет смысл, пока я лежу там; реальность распадается на бессвязные моменты ясности между волнами боли. Я смутно регистрирую, как открывается дверь лаборатории, как внушительная фигура Неззара приближается с той плавной грацией, которая противоречит его размеру.