Пара Нага
Шрифт:
Каждый продуманный элемент делает мой плен более запутанным, его всё труднее категоризировать простой ненавистью. Ученый во мне ценит экологическую инженерию, в то время как женщина во мне остается в ужасе от психологического воздействия такого специализированного внимания. Стокгольмский синдром начинается с небольших удобств, с похитителей, которые кажутся разумными, с моментов доброты, которые создают когнитивный диссонанс.
Когда наступает ночь и мое истощение становится очевидным, Неззар ведет меня к спальному гнезду.
— Отдыхай, — инструктирует он, хотя в его тоне нет той
Я ложусь, потому что у меня нет альтернативы, потому что усталость подрывает сопротивление, потому что измененная биохимия моего пост-течного состояния требует сна для обработки гормональных изменений. Кольца Неззара располагаются вокруг гнезда, не касаясь меня напрямую, но находясь в позиции, позволяющей засечь любое движение. Послание недвусмысленно: я остаюсь под стражей, даже во сне.
Когда сознание угасает, одна ужасная правда следует за мной в сны: яд изменил меня так, как я еще не до конца понимаю. Моя обостренная чувствительность к присутствию Неззара, продолжающаяся реакция моего тела на его близость, то, как мои чувства кажутся острее, чем до течки — всё это указывает на нейронные пути, перепрошитые биохимией, с которой я никогда не сталкивалась в своих исследованиях.
Я — ученый, ставшая собственным экспериментом. Исследователь, которого теперь исследуют. Наблюдатель, превратившийся в наблюдаемого.
И где-то под страхом и обидой кроется самый ужасающий вопрос из всех: сколько от меня самой останется, когда трансформация завершится?
Глава 7
ПРИВИЛЕГИИ ЛАБОРАТОРИИ
Неделя плена проходит с пугающей легкостью. Мое тело принимает присвоение Неззара — теперь это ежедневное явление после спада моей течки — с готовностью, от которой я сгораю со стыда. Зависимость от яда не просто психологическая; она выжжена в моей нервной системе, биохимическая аддикция более мощная, чем любое вещество, которое я когда-либо изучала. Каждый вечер, когда его мускулистая длина окутывает меня, моя плоть откликается раньше, чем разум успевает хотя бы сформулировать протест.
Семь дней в этом новом существовании, а моя прежняя жизнь уже кажется скорее сном, чем реальностью.
Свои часы бодрствования я посвятила изучению моей тюрьмы, заучиванию её паттернов, прощупыванию границ. Покои представляют собой шедевр экологической инженерии — самоподдерживающиеся экосистемы, вложенные в более крупные; точные градиенты температуры и влажности, которые учитывают и физиологию нагов, и человеческую выносливость. В других обстоятельствах я была бы очарована. В этих — я отчаянно ищу уязвимости, которыми можно воспользоваться.
Их нет. По крайней мере, в пределах моих возможностей обнаружения.
Это утро начинается, как и остальные — я просыпаюсь в свободных кольцах Неззара, его чешуя прохладна для моей кожи, несмотря на тропическую жару наших покоев. Мне предоставили простую одежду, подходящую для высоких температур, хотя
— Тебе не сидится на месте, — замечает Неззар, когда я выпутываюсь из его колец. Его язык пробует воздух между нами, ощущая мое эмоциональное состояние. — Твоему разуму требуется стимуляция за пределами этих покоев.
Я молчу. Что я могу ответить? Что скучаю по своим исследованиям? Что жажду цели за пределами роли его личного сосуда для размножения? Что лежу без сна, просчитывая всё более невероятные сценарии побега?
Он поднимается во весь свой рост — все семь внушительных футов его гуманоидного торса, не считая массивного змеиного тела внизу — и изучает меня этими тревожными янтарными глазами.
— Идем. Я хочу тебе кое-что показать.
Мои обостренные ядом чувства немедленно улавливают изменение в его феромонах — не желание или доминирование, а нечто, что я начинаю распознавать как предвкушение. Заинтригованная вопреки самой себе, я следую за ним, пока он ведет меня к части покоев, которую мы еще не исследовали. Живая стена здесь отличается от остальных — она густо усажена образцами, которые, кажется, расположены по научной методологии, а не из эстетических соображений.
— Ботанические классификационные паттерны, — бормочу я, против воли узнавая систему организации. — Медицинские свойства отсортированы по силе соединений.
— Ты видишь это, — говорит он; в его голосе звучит почти удовольствие. — Мало кто распознал бы закономерность.
— Я ботаник, — напоминаю я ему, ненавидя то, как легко втягиваюсь в разговор, несмотря на свой плен. — Или была им до того, как…
— До того, как я присвоил тебя? — заканчивает он; его мелодичный голос не выражает ни жестокости, ни извинений. — Ты остаешься ботаником, Лайра. Твой разум принадлежит тебе, даже если твое тело принадлежит мне по закону Завоевания.
Мое имя в его устах всё еще пугает меня. Он редко использует его, предпочитая собственнические термины: «моя омега», «маленький ученый», «моя». Слышать свое настоящее имя кажется странно интимным, почему-то более вторгающимся, чем само присвоение.
Он прижимает свою чешуйчатую ладонь к участку стены, который кажется идентичным окружающей поверхности. Растения сдвигаются и втягиваются, открывая скрытый вход, который я никогда бы не обнаружила, не увидев его активации. За ним лежит то, чего я никак не ожидала найти в личных владениях нага.
Лаборатория. Не просто лаборатория, а оборудованная передовыми технологиями ботанических исследований, которые я встречала только в закрытых файлах. Специализированное аналитическое оборудование. Камеры для выращивания нестабильных образцов. Системы молекулярной визуализации, стоящие больше, чем большинство людей зарабатывает за десятилетия.
— Что это? — шепчу я, не в силах скрыть изумления.
— Твое новое рабочее место, — просто отвечает Неззар, отслеживая мою реакцию своими хищными глазами. — Твой интеллект сохраняет ценность и вне циклов течки. Продолжай свои исследования под моим надзором.