Пара Нага
Шрифт:
Я делаю шаг внутрь; профессиональный инстинкт пересиливает осторожность, пока я осматриваю оборудование. Мои пальцы касаются поверхностей, которые были бы под запретом на моей предыдущей должности. Молекулярный спектрометр, откалиброванный специально для ботанических соединений. Камера для выращивания, предназначенная для образцов, слишком токсичных для прямого контакта с человеком. Аналитические системы, способные обрабатывать химические структуры за часы вместо недель.
— Это… масштабно, — выдавливаю я; научный восторг борется с подозрением. — Зачем предоставлять
— Считай это взаимной выгодой, — говорит он; его длина плавно скользит по специально спроектированному полу. — Твои исследовательские способности тратятся впустую, если применять их только для создания подавителей. Здесь ты сможешь исследовать подлинный ботанический прогресс, оставаясь при этом там, где тебе место.
Ограничение становится очевидным сразу же, как только я осматриваю пространство. Лаборатория соединена только с его покоями, самостоятельного выхода нет. Любая моя работа будет контролироваться, и я остаюсь его собственностью во всех смыслах, имеющих значение по закону Завоевания. Поводок стал длиннее, но это всё еще поводок.
— Что бы я вообще изучала? — спрашиваю я; вопреки здравому смыслу пальцы чешутся прикоснуться к оборудованию, погрузиться в работу, которая определяла мою личность до плена.
— Что бы ни привлекло твой интерес, — отвечает он небрежным жестом, — в разумных пределах. Твой прежний фокус на медицинских соединениях кажется естественным продолжением.
Я сужаю глаза; подозрение вытесняет восторг.
— А мои исследования подавителей? Полагаю, они запрещены.
Его чешуя слегка идет рябью — выражение нага, которое я начинаю распознавать как веселье.
— Тебе больше не нужны подавители, маленький ученый. Но если ты обратишься к своей предыдущей работе, мне было бы… любопытно изучить твою методологию. Немногие люди достигли столь эффективных формул.
Ну конечно. Ему нужны мои контакты в сопротивлении, мои формулы подавителей, всё то, на разработку чего я потратила годы, чтобы помочь омегам избежать той самой участи, которую теперь терплю я. Я отворачиваюсь; отвращение сменяет мимолетное научное возбуждение.
— Вы хотите, чтобы я предала всё, ради чего работала.
— Я хочу, чтобы ты продолжала работать, — поправляет он, подходя к специализированному блоку изоляции в дальнем конце лаборатории. — Просто твой фокус требует корректировки.
Он активирует блок, открывая то, что немедленно вновь захватывает мое внимание, несмотря на всё сопротивление. Внутри покоится вид, который я видела лишь мельком в засекреченных исследовательских файлах — цветущая в ночи Ophidia luminara, ранее слишком токсичная для детального изучения людьми. Её фосфоресцирующие лепестки излучают мягкое сияние, пульсирующее в такт её дыхательному циклу, в то время как химические сигнатуры, которые я теперь могу воспринимать благодаря усилению ядом, предстают в виде сложных аур, окружающих каждый цветок.
— Этот образец не поддается традиционному анализу, — объясняет Неззар, наблюдая за моим нескрываемым восхищением своими хищными глазами. — Его медицинские свойства остаются
Мой пульс учащается от научного возбуждения, которое я не могу подавить. Ходят слухи, что Ophidia luminara содержит соединения, способные произвести революцию в неврологическом лечении, если их удастся успешно выделить. Ограничения на исследования не позволяли человеческим ученым провести тщательное изучение, а её крайняя токсичность означает, что только наги могут работать с ней напрямую.
Но с моим обостренным ядом восприятием…
Я одергиваю себя, приходя в ужас от того, как легко мной манипулируют.
— Вы пытаетесь отвлечь меня интересными образцами, пока я остаюсь вашей пленницей.
— Я пытаюсь использовать твои способности, одновременно предоставляя тебе цель помимо размножения, — плавно парирует он. — Если только ты не предпочитаешь безделье между циклами течки? Это можно устроить.
Угроза не высказана прямо, но в этом и нет нужды. Без работы, без цели у меня не останется ничего, кроме бесконечных дней ожидания следующей течки, когда лишь присвоение будет нарушать монотонность. Мой разум сломался бы в таких условиях, и мы оба понимаем эту реальность.
— Можно? — спрашиваю я, ненавидя себя за эту просьбу, но не в силах устоять перед открывающейся научной возможностью.
Он жестом дает разрешение, и я подхожу к блоку изоляции. С тщательной осторожностью я активирую аналитический зонд, позволяющий проводить исследование без прямого контакта. Показания подтверждают то, что уже уловили мои обостренные чувства — сложные химические структуры, не похожие ни на что в стандартных ботанических базах данных.
— Адаптация к яду навсегда изменила твое восприятие, — замечает Неззар, пока я изучаю образец. — Ты можешь визуализировать химические сигнатуры, невидимые для немодифицированных людей, не так ли?
Я медлю, не желая делиться ничем, что могло бы раскрыть полный масштаб моих физиологических изменений.
— Вещи выглядят… иначе.
— Опиши это, — настаивает он, придвигаясь ближе, пока его чешуя не задевает мою руку, посылая нежеланное осознание по моей нервной системе.
— Ауры, — наконец признаюсь я, не видя смысла скрывать то, что он, очевидно, уже подозревает. — Химические сигнатуры проявляются как цветные ореолы вокруг активных соединений. Интенсивность соответствует силе действия.
Вместо немедленного ответа Неззар извлекает второй образец из другого блока изоляции — на этот раз обычную лекарственную траву, используемую в базовых средствах.
— А это? — спрашивает он, помещая её рядом с экзотическим цветком.
— Ничего примечательного, — автоматически отвечаю я. — Базовые противовоспалительные соединения, легкие обезболивающие свойства. Аура выглядит бледно-зеленой, едва различимой.
Выражение его лица меняется на то, что я не могу до конца интерпретировать — удовлетворение, смешанное с научным интересом.