Пара Нага
Шрифт:
— Поразительно. Твоя адаптация превосходит ожидания. Большинство присвоенных омег развивают обостренное восприятие запахов, но визуальное обнаружение химических структур исключительно редко.
Неохотно я задаю вопрос, который тревожит меня с момента завершения течки.
— Это… навсегда?
— Яд создает необратимые нейронные изменения у совместимых омег, — объясняет он, изучая меня с этим тревожным сочетанием научного любопытства и собственнического удовлетворения. — Твоя необычайно сильная реакция указывает на генетическую предрасположенность к адаптации. Изменения
Вместо того чтобы прийти в ужас от этой информации, как следовало бы, ученый во мне находит её захватывающей, несмотря на продолжающуюся обиду на свой плен. Последствия для исследований колоссальны: прямое визуальное восприятие химических структур могло бы перевернуть ботаническую медицину.
— Ты не в ужасе, — замечает Неззар; язык пробует мой эмоциональный отклик в воздухе. — Ты находишь это интригующим.
— Ученый во мне — да, — неохотно признаю я. — Женщина во мне боится стать чем-то иным, нежели человек.
— Не иным, нежели человек, — поправляет он; одна чешуйчатая рука слегка касается моего плеча в собственническом жесте, который посылает нежеланное тепло по моему телу. — Улучшенным человеком. Эволюция, ускоренная биохимическим вмешательством.
Остаток дня я погружаюсь в предварительный анализ образцов. Несмотря ни на что, работа служит желанным отвлечением от моих обстоятельств. Мои обостренные чувства выявляют закономерности в структуре Ophidia luminara, которые были бы невидимы для стандартного человеческого восприятия — химические пути, предполагающие применение за рамками всего, что было задокументировано ранее.
Неззар с неподдельным интересом наблюдает за моей работой, иногда предлагая знания из ботаники нагов, к которым люди никогда не имели доступа. Его понимание химических взаимодействий превосходит всё, что я встречала в человеческой исследовательской литературе, указывая на глубины научных знаний, противоречащие примитивному имиджу, который наги культивируют среди людей.
— Паттерн последовательного связывания указывает на взаимодействие с нейротрансмиттерами, — отмечаю я, на мгновение забывая о своих обстоятельствах, поскольку научное открытие берет верх над личной травмой.
— Действительно, но обрати внимание на вторичный путь, — отвечает Неззар; его кольца смещаются ближе, когда он указывает на едва заметную закономерность, которую я не сразу заметила. — Соединение раздваивается при определенных условиях pH.
Он прав, понимаю я с неохотным восхищением. Наблюдение раскрывает сложность, которую я могла бы упустить, несмотря на свое обостренное восприятие.
К приближению вечера я собрала предварительные данные, на получение которых с использованием стандартных исследовательских протоколов ушли бы недели. Эффективность опьяняет, она почти так же вызывает привыкание, как и сам яд. Когда Неззар наконец предлагает нам вернуться в главный зал для вечерней трапезы, я с удивлением чувствую искреннее нежелание оставлять работу.
— Ты сможешь продолжить завтра, — говорит он, явно читая мое разочарование. — Лаборатория остается доступной
— Спасибо, — машинально отвечаю я, а затем замираю, в ужасе от того, что выражаю благодарность своему тюремщику за то, что он «позволяет» мне работать.
Его чешуя идет рябью с тем теперь уже знакомым выражением веселья. — Твоему разуму нужна стимуляция, маленький ученый. Я не вижу причин отказывать в том, что выгодно нам обоим.
Когда мы выходим из лаборатории, и потайная дверь бесшовно закрывается за нами, я осознаю, на какой опасный путь ступила. Работа обеспечивает значимое отвлечение — возможно, слишком значимое. Как легко я могла бы потеряться в исследованиях, сосредотачиваясь на научных открытиях и игнорируя реальность своего плена. Находя цель в рамках ограничений, а не борясь с ними.
Стокгольмский синдром начинается с маленьких милостей, с моментов, когда плен кажется не столько тюремным заключением, сколько альтернативным существованием. Сегодняшний день ознаменовал такой сдвиг — тонкий, но значительный.
Позже, когда кольца Неззара обвивают меня в нашем спальном гнезде, его присвоение объединяет уже знакомое удовольствие от яда с чем-то новым — интеллектуальной стимуляцией, которая оставляет меня в замешательстве от собственных реакций. Мое тело уступает, как и каждую ночь с момента поимки, но мой разум остается зажатым между сопротивлением и очарованием.
— Ты слишком много думаешь, — бормочет Неззар в мою метку присвоения; его язык очерчивает постоянный шрам, оставленный его зубами во время моей течки.
— Я всегда слишком много думаю, — отвечаю я, удивляя саму себя откровенностью. — Это основа того, кто я есть.
— Это то, кто мы оба есть, — парирует он; его кольца сжимаются ровно настолько, чтобы напомнить мне о его подавляющем физическом доминировании. — Возможно, это объясняет, почему мы хорошо подходим друг другу, маленький ученый.
Я хочу запротестовать, что мы вообще не подходим друг другу — что между нами плен, а не совместимость. Но когда его яд снова попадает в мою систему, создавая этот уже знакомый каскад удовольствия и обостренного восприятия, я ловлю себя на мысли: какие аспекты моей меняющейся биологии представляют собой химические манипуляции, а какие могут быть чем-то более тревожным — подлинной адаптацией к моей новой реальности.
Этот вопрос преследует меня в тревожных снах, где ботанические исследования и змеиное присвоение переплетаются в узоры, слишком сложные для того, чтобы мой сознательный разум мог их распутать.
Глава 8
ЗАВИСИМОСТЬ ОТ ЯДА
На третьей неделе плена я стала объектом собственного научного кошмара. Доказательства неоспоримы, вывод неизбежен — я зависима от яда нагов. Не просто психологически привязана, не просто привыкла, а фундаментально, биохимически прикована к самому веществу, которое символизирует мое заключение.