Папочка-Горец
Шрифт:
Поэтому я удержал её взгляд и пробормотал:
— Похоже, мы заключили сделку.
— Да, — выдохнула она, и её щеки еще больше порозовели.
Господи, эта девушка. Мне потребовалось больше усилий, чем я хотел бы признать, чтобы опустить глаза к столу и сказать:
— Но сначала оладушки.
Она посмотрела на свою тарелку так, словно никогда раньше не видела такой еды. Затем, казалось, пришла в себя.
— Выглядит потрясающе. Я уже и не помню, когда в последний раз ела оладьи.
— Слишком
Она рассмеялась — по-девичьи мелодичным смехом, от которого кровь прилила к моему члену.
— Нет, просто люди в Лос-Анджелесе не едят ничего такого, от чего можно полнеть.
— Ты сейчас на Аляске, — произнес я, усаживаясь напротив нее. Я пододвинул к ней бутылку сиропа. — Ты можешь есть все, что тебе нужно для набора веса.
Её улыбка стала шире, и на щеке обозначилась ямочка.
— Знаешь что? Пожалуй, я так и сделаю. — Она взяла бутылку и щедро полила свою стопку сиропом.
— Хорошая девочка, — пробормотал я.
Следующие несколько минут мы ели в тишине, слышались только звуки жевания и скрежет вилок по тарелкам. Во время еды у нее был определенный распорядок. С каждым кусочком она отрезала по кусочку оладушка, намазывала его маслом, а затем обмакивала в сироп, растекшийся по краю тарелки. Отрезала, размазывала, обмакивала. Отрезала, размазывала, обмакивала. Она продолжала и продолжала, каждый кусочек готовился на миниатюрной оладушковой фабрике.
Через минуту Алисия подняла глаза. И тут же нахмурилась.
— Что?
— Ничего. — Я ухмыльнулся, ничего не мог с собой поделать.
Она опустила взгляд вниз.
— У меня на свитере сироп или что-то в этом роде?
— Нет, куколка.
— Тогда в чём дело?
Я скрестил руки на груди.
— Я просто думаю, что это мило. То, как ты ешь.
Она облизнула губы, и на её язык попала капелька сиропа.
Блядь. Мой член пульсировал так сильно, что я раздвинул ноги под столом, чтобы ослабить давление.
— Что я такого милого делаю?
— Если я тебе скажу, ты, возможно, перестанешь это делать.
Она отложила вилку.
— Но я хочу, чтобы ты мне сказал, — её голос был словесным эквивалентом топанья ногой.
Настроение изменилось, как по щелчку выключателя. Она тоже это почувствовала, потому что ее дыхание участилось, а глаза заблестели от чего-то похожего на предвкушение. Мы как будто вошли в роль, каждый из нас должен был сыграть свою партию, но мы были в некотором неведении относительно сценария другого человека. И эта неуверенность была частью удовольствия.
Я медленно покачал головой.
— Не буду рассказывать. А теперь доедай свою еду.
— Я сыта. — Ее тон изменился, став более раздражительным. Как будто она была упрямым ребенком, отказывающимся от еды.
Я выдержал ее взгляд, мой член напрягся под боксерами.
—
Предвкушение в её глазах засияло ярче. Не отрывая взгляда, Алисия отодвинула тарелку.
— Я больше ничего не съем, и ты не можешь меня заставить. — На последней фразе ее голос дрогнул, а на щеках выступили два розовых пятнышка.
Молчание затянулось, каждый из нас пристально смотрел на другого. Ожидая. Мы подошли вплотную к краю чего-то важного, и теперь были в нескольких дюймах от того, чтобы пройти весь путь до конца.
Но у меня возникло ощущение, что Элли не рискнула бы переступить черту без моего разрешения. Что имело смысл, учитывая силу, которая возникла между нами с тех пор, как я впервые перекинул ее через плечо. С того момента, как она приподняла свою дерзкую попку для очередного шлепка, я понял, что Элли Руссо жаждет твердой руки. Но нам пришлось переступить черту вместе, поскольку партнеры были полны решимости достичь одной и той же цели.
Все еще скрестив руки на груди, я понизил голос.
— Ты играешь со мной в какую-то игру, Элли? Потому что ты должна знать, что в моих играх все правила устанавливаю я.
Она сглотнула.
— Какие правила?
— Во-первых, маленьких девочек, которые не моют за собой тарелки, шлепают по заднице.
У нее перехватило дыхание.
— Ты всё ещё хочешь поиграть?
— Да, — ответила она, и в ее голосе было больше дыхания, чем звука.
Меня охватил трепет, но мне удалось говорить спокойно и уверенно. Чего она и добивалась. Её темные глаза горели голодом, и она практически задыхалась, её розовые губы приоткрылись, когда она пыталась контролировать своё дыхание.
— Тогда тебе следует выбрать стоп-слово, — сказал я ей. — Это еще одно правило. Ты выбираешь слово, мы играем в игру. Скажи его, и мы остановимся.
— А что, если я его не скажу?
— Мы будем играть так долго и упорно, как я захочу. — Я намеренно опустил взгляд на ее грудь, а затем поднял глаза. — И я хочу играть очень, очень усердно.
Ее щеки были ярко-красными — я не мог сказать, от смущения или от желания. Но ее напряженные соски, торчащие сквозь свитер, заставили меня подумать, что она больше склоняется к желанию.
Я разжал руки и начал закатывать рукава. Как я и ожидал, её глаза расширились.
Мягким голосом я спросил:
— Какое твоё стоп-слово?
— Диафрагма.
— Термин для камеры?
— Да.
— Не употребляйте его, если ты этого не хочешь.
— Да, сэр, — промолвила она с новой дрожью в голосе.
Я закончил с рукавами и посмотрел вверх.
— Это последнее правило, Элли. Ты не должна называть меня «сэр». В этой игре ты называешь меня «Папочка».