Пансионат
Шрифт:
— А это? Тебе ведь это знакомо, верно?
Двенадцать Колен Израилевых. Шагал и его витражи в больнице Хадасса. Более таинственные на репродукциях, чем там, насквозь просвеченные иерусалимским солнцем. Колено Симеона в кабинете над письменным столом. Я мог смотреть часами. Серебристый земной шар и кони, летящие на фоне темно-синего неба. Разделенный в Иакове, рассеянный в Израиле. Двенадцать картинок, все в разных домах. Отличный подарок. Коричневый Иехуда с барашком, зеленый Иссахар, канареечно-желтый Леви со скрижалями Моисея и звездой Давида, которую возносят птицы. Частичка Эрец-Исраэль в еврейской квартире, вместо мезузы. Связь с Иерусалимом, в котором на будущий год. Как латунный
— А теперь я покажу тебе кое-что, чего ты не знаешь. Смотри, что у меня есть. Хочешь посмотреть?
Под кипой газет за последний месяц, самых важных, ведь пани Теча не имела обыкновения держать в комнате ненужные бумаги, стояла на столе картонная коробка из-под обуви с надписью: «Хелмек, лодочки дамские коричневые». Крест-накрест перевязанная розовой ленточкой, уже немного истлевшей.
— Вот, я тут спрятала. Помоги мне достать. Столько документов сгорело! Знаешь, мы ведь бежали из Варшавы. И Бронка взяла с собой. Посмотри, присядь на минутку.
Словно тот раввин с Торой с памятника героям гетто. Что можно вынести из горящего города? И куда унести? Может, уж лучше и того не иметь? Разбуженная память, которой не дают спокойно уснуть, давит потом, точно тяжелый валун. А те, кто ничего не сберег, с завистью глядят на уцелевшие вещицы, которые бабушка положила тогда в карман осеннего пальто.
Пани Теча развязала бантик и подняла крышку. Внутри, уложенные тесно, вплотную друг к другу, покоились бумажные свертки. Похожие на миниатюрные мумии, словно их хозяева так и не покинули дом неволи: каждый пакетик завернут в газету, потом еще для верности перехвачен резинкой, а те, что побольше, — двумя резинками, крест-накрест, на всякий случай, кто знает, что может случиться?
— Только не перепутай! — предостерегла пани Теча. — Впрочем, я тебе сама покажу.
В первом свертке под слоем газеты обнаружилась еще одна. Сколько лет прошло? Дату определить нетрудно. «Жиче Варшавы». «Совещание воеводского актива», «Доклад тов. К.». Это заворачивали в доисторические времена. Каждый такой сверток — рай в миниатюре для археолога.
Еще одна газета. «Международная велогонка на улицах столицы». И вот, наконец. Сперва серый конверт, потом еще несколько, поменьше, целлофановых. Почтовые открытки.
— Все расплывается. У меня слишком плохое зрение. Посмотри ты.
Пожелтевшие картонки. Королевский замок в изысканной сепии, перед ним деревца, которые забыли посадить после реконструкции. Изящный «Пруденшиал», первый и последний довоенный небоскреб, радостно тянется вверх на Варецкой площади, взирая сверху на крыши эклектичных домов Свентокшиской, улицы букинистов. Элегантная дама, в шляпе и светлом весеннем костюме, пересекает ровный тротуар, собираясь свернуть на Шпитальную. Черные «форды», «пежо» и «фиаты» посверкивают фарами. В Саксонском саду вырастает на фоне колоннады белый бокал фонтана. На скамейках несколько влюбленных пар, над ними каштаны, уже выпустившие вислоухие листья, можно дотянуться рукой, вот-вот зацветут. Приветы из Варшавы, от кого — неизвестно, парижских адресатов я тоже не знаю. Четкий мужской почерк. Написано по-польски. Адвокат или врач. Сообщение о свадьбе, нет, судя по контексту, скорее о свадебном путешествии. Приписка женской рукой: «Крепко обнимаем». Закорючка вместо подписи. И привет из Парижа, но, похоже, кому-то другому, адресованный на Свентоерскую, то есть нам, каракулями, от пана Товича, друга семьи, жившего когда-то на Муранове. Он начинал сборщиком тряпья и со временем так разбогател, что обзавелся собственными работниками и мог питаться в лучших ресторанах на Больших бульварах.
Откуда у пани Течи эти открытки?
— Не знаю, не помню. Собирали все, что уцелело во время войны. — Кажется, она уже немного жалела, что показала мне свою коробку. Пани Тече не хотелось вдаваться в объяснения, это было ясно по выражению ее лица.
В другом пакетике оказались письма военных лет, из Варшавы в Луцк. (Те, что посылались из Луцка в Варшаву, отсутствуют.) Как это возможно — в то время, там, — что почта, несмотря ни на что, работала и письма пропускали, ведь знали же, что собираются сделать с их авторами через год или полгода. Недосмотр или вождение за нос до последнего?
Но все равно, остались лишь разрозненные, рассыпанные слова. Трудно разобрать, словно написано не чернилами, а луковым соком. А на месте каждой полустертой буквы зарождается зло, ведь верно? И каждый покалеченный штрих, надорванная ножка, испорченная засечка, даже если щель в ней толщиной с волосок — разве не нарушают они основы Вселенной и не отторгают ее часть?
— Разобрал что-нибудь? — Пани Теча снова заглянула мне через плечо. На лице ее отразилось беспокойство. — Ничего уже не разобрать?
Я кивнул.
— Так я и знала, — ахнула пани Теча. — Столько времени они пролежали! А ведь тут вся история семьи! И твоей бабушки тоже. И дяди. Адам, мой племянник, собирался сделать копии, но у него никогда нет времени. Надо бы отдать в архив, но там наверняка потеряют, лучше уж здесь…
Не дожидаясь разрешения, я снял резинки со следующего пакетика. Под тремя слоями ровно нарезанной газеты обнаружилась очередная стопка писем. Это напоминало египетский папирус, остатки букв на папиросной бумаге. Письма, возможно, уже послевоенные, на идише, вперемешку со счетами за свет, ведь ни одна бумажка не выбрасывалась — вдруг понадобится? Пером, по-старомодному выведенные буквы. Кто их теперь прочтет?
Я сидел, наверное, целый час, не обращая внимания на пани Течу и пытаясь расшифровать содержимое свертков. В комнате постепенно темнело, а мне не хотелось вставать и зажигать люстру. Буквы в письмах, и так едва различимые, таяли в темноте. С каждой секундой их становилось все меньше, там, где еще мгновение назад я мог разглядеть контуры и даже пытался снова сложить их в слова, уловить образуемый ими сообща смысл хоть на каком-нибудь языке, теперь простиралась исключительно пустота потрепанного по краям пергамента. Так что я снимал очередные резинки, разворачивал папиросную бумагу и срывал слои газет, которые крошились в руках, словно под бременем напечатанных на них в свое время слов. Каждый листок почтовой бумаги сперва вздрагивал в моих пальцах, отчего казалось, будто в нем еще тлеет крохотная частичка забытой жизни. Я вертел его, поднимал повыше, к остаткам дневного света, пробивавшегося сквозь ажур занавесок. Напрягал зрение и, прищурив глаза, пытался разобрать клонившиеся набок фразы, но листок замыкался в себе, все стремительнее угасал и чернел, так что я уже ничего не видел.
— Я очень устала, — шепнула пани Теча. В какой-то момент, я даже не заметил когда, она медленно, вплотную к столу, чтобы не потерять равновесие, сделала несколько шагов и легла, а точнее — бессильно упала на постель, заняв полувертикальное положение, словно еще собиралась сидеть и вести со мной беседу. Дыхания ее почти не было слышно. Я подошел, чтобы вынуть из-под подушки клетчатое одеяло и как следует укрыть хрупкое, миниатюрное тело.
— Не беспокойся, посиди еще. Я не сплю. Останься, — сказала она.