Пан (пер. Химона)
Шрифт:
Для виста пришлось позвать его двухъ приказчиковъ; они играли медленно и неувренно, расчитывали точно, но все-таки длали ошибки. Одному изъ нихъ помогала Эдварда.
Я опрокинулъ свой стаканъ и, почувствовавъ себя очень несчастнымъ по этому поводу, я всталъ.
— Ну вотъ, я опрокинулъ свой стаканъ! — сказалъ я.
Эдварда разразилась громкимъ смхомъ и отвчала на это:
— Да, это мы видимъ.
Вс увряли меня, смясь, что это ничего не значитъ. Мн подали полотенце. чтобы вытереться, мы продолжали игру. Было 11 часовъ.
Мною овладло смутное чувство неудовольствія
Эдварда встала, подала намъ обоимъ руки, пожелала покойной ночи и вышла. Мы остались одни, и говорили о желзной дорог, которая была кончена въ прошломъ году, о первой телеграфной линіи.
— Богъ знаетъ, когда у насъ, на свер, будетъ свой телеграфъ! — пауза. — Вотъ посмотрите, — сказалъ господинъ Макъ, — мн 46 лтъ и у меня посдли волосы и борода. Да, да, я чувствую, что состарился. Вы видите меня только днемъ и считаете молодымъ; но когда наступаетъ вечеръ и я остаюсь одинъ, тогда я совсмъ плохъ. Я сижу вотъ здсь въ комнат и раскладываю пасьянсъ, а если сплутуешь немного, то они выходятъ.
— Пасьянсы выходятъ, если плутовать! — спросилъ я. — Да. — Мн казалось, что я могу читать въ его глазахъ.
Онъ всталъ, подошелъ къ окну и посмотрлъ въ него; онъ стоялъ нагнувшись, его шея и затылокъ были покрыты волосами. Я тоже всталъ. Онъ повернулся и пошелъ ко мн навстрчу въ своихъ длинныхъ, съ острыми носками, сапогахъ; онъ засунулъ свои оба большіе пальца въ карманы жилетки и махалъ руками, какъ крыльями; при этомъ онъ улыбался, потомъ, онъ еще разъ предложилъ мн лодку въ мое распоряженіе и протянулъ мн руку, — Впрочемъ, позвольте, я васъ провожу, — сказалъ онъ и потушилъ лампу.
— Да, мн хочется немного пройтись, еще не поздно.
Мы вышли.
Онъ указалъ мн на дорогу, идущую мимо кузницы, и сказалъ:- Эта дорога — кратчайшая!
— Нтъ, — сказалъ я, — кратчайшая дорога идетъ мимо амбаровъ.
Мы обмнялись нсколькими словами по этому поводу, но не пришли къ соглашенію. Я былъ убжденъ въ томъ, что я правъ, и не понималъ его упорства. Въ конц-концовъ онъ предложилъ, каждому итти своей дорогой: кто придетъ первый, будетъ ждать у хижины. Мы отправились. Онъ быстро исчезъ въ лсу.
Я пошелъ своимъ обыкновеннымъ шагомъ и разсчитывалъ, что приду по крайней мр на 5 минутъ раньше его, но когда я подходилъ къ хижин, онъ уже стоялъ тамъ и кричалъ мн:
— Ну, вотъ видите! Нтъ, я всегда хожу этой дорогой, это въ самомъ дл кратчайшая.
Я посмотрлъ на него, очень удивленный. Онъ не былъ разгоряченъ, значитъ онъ не бжалъ. Онъ тотчасъ же простился со мной, поблагодарилъ за мое посщеніе и пошелъ по той же дорог, по которой онъ
Минуту спустя, я пошелъ вслдъ за нимъ, осторожно и торопясь, и видлъ, какъ онъ все время отиралъ свое лицо, и я зналъ теперь, что онъ бжалъ передъ этимъ. Теперь онъ шелъ очень медленно. Я не спускалъ съ него глазъ и видлъ, что онъ остановился у дома кузнеца. Я спрятался и видлъ, какъ открылась дврь, и господинъ Макъ вошелъ въ домъ. Былъ часъ. Я могъ видть это по трав и по морю.
VIII
Прошло нсколько дней. Моей единственной радостью былъ лсъ и уединеніе. Боже мой, я никогда еще такъ не старался быть боле одинокимъ, какъ въ первый изъ этихъ дней. Весна была въ разгар. Я нашелъ въ пол тысячелистникъ и звздчатку; прилетли зяблики и синицы, я зналъ всхъ птицъ. Иногда я вынималъ изъ кармана двадцатишиллинговыя монеты и стучалъ ими, чтобы нарушитъ уединеніе. Я думалъ: «А что, если придутъ сюда Дидерикъ и Изелина».
Ночей больше не было; солнце опускало свой дискъ въ море и снова появлялось красное, обновленное, какъ-будто оно было тамъ внизу и напилось. Какъ страшно бывало мн по ночамъ, этому не поврятъ ни одинъ человкъ.
Вроятно, Панъ сидлъ на дерев и смотрлъ, что я буду длать. И онъ сидлъ съ открытымъ животомъ и такъ скрючившись, что, казалось, онъ пилъ изъ своего собственнаго живота, но все это онъ длалъ для того, чтобы украдкой смотрть на меня и не спускать съ меня глазъ, и все дерево тряслось отъ его беззвучнаго смха, когда онъ видлъ, что вс мои мысли бгутъ. Везд въ лсу было движеніе: животныя искали, птицы звали другъ друга, ихъ призывы наполняли воздухъ. Это былъ хорошій годъ для майскихъ жуковъ; ихъ гудніе смшивалось съ порханіемъ ночныхъ бабочекъ, то здсь, то тамъ по всему лсу поднимался шопотъ. Было что послушать. Три ночи я не спалъ и все думалъ о Дидерик и Изелин.
Вотъ посмотри, думалъ я, вдь они могутъ притти, и Изелина поманитъ Дидерика къ дереву и скажетъ:- Останься здсь, Дидерикъ, сторожи Изелину, тотъ охотникъ долженъ завязать мн ремень у обуви. — А охотникъ этотъ — я, и она дастъ мн знакъ глазами, и я пойму его. Она идетъ, и сердце мое все понимаетъ; оно не стучитъ больше, оно бьетъ тревогу. Подъ своимъ покрываломъ она нагая съ головы до ногъ, и я трогаю ее рукой.
— Завяжи мн ремень! — говоритъ она и щеки у нея алютъ и тотчасъ же она шепчетъ у самаго моего рта, у самыхъ моихъ губъ:
— О, ты не завяжешь мн ремня, мой милый, нтъ, ты не завяжешь… ты не завяжешь…
Но солнце опустило свой дискъ въ море и снова вышло, красное, помолодвшее, какъ-будто налилось вина тамъ внизу. И шопотъ наполняетъ воздухъ. Часъ спустя она говоритъ мн у самаго моего рта:
— Теперь я должна тебя оставить. — И она киваетъ мн, уходя, ея лицо еще горитъ, ея лицо такое нжное, такое восторженное. И она снова оборачивается ко мн, манитъ меня рукой.
Но Дидерикъ отходитъ отъ дерева и говоритъ: