Пан (пер. Химона)

Гамсун Кнут

Она сла на мое одяло, на нарахъ, и осмотрлась кругомъ; докторъ слъ рядомъ со мной на длинную скамейку. Мы разговаривали, болтали; я разсказалъ имъ, какіе зври водятся въ лсу и какую дичь я теперь не могу стрлять, потому что на нее наложенъ запретъ. Въ данное время нельзя было стрлять глухарей.

Докторъ и теперь говорилъ немного; но когда онъ случайно замтилъ мою пороховницу, на которой была изображена фигура Пана, онъ началъ разсказывать мн о Пан.

— Но чмъ же вы питаетесь, когда на всю дичь наложенъ запретъ? — спросила вдругъ Эдварда.

— Рыбой, — отвчалъ я, — большей частью рыбой. Всегда найдется, что пость.

— Но вдь вы можете приходить къ намъ и обдать у насъ, — сказала она. — Въ прошломъ году въ вашей хижин жилъ одинъ англичанинъ; онъ часто приходилъ къ намъ обдать.

Эдварда посмотрла на меня, а я на нее. Въ эту минуту я почувствовалъ, что что-то шевелится въ моемъ

сердц, какъ-будто легкое дружеское привтствіе. Это сдлала весна и ясный день; съ тхъ поръ я такъ думалъ объ этомъ. Кром того, я любовался ея изогнутыми бровями.

Она сказала нсколько словъ о моемъ жилищ. Я увшалъ вс стны шкурами и птичьими крыльями, такъ что моя хижина внутри имла видъ мохнатой медвжьей берлоги. Ей понравилось.

— Да, это — берлога! — сказала она.

Мн нечего было предложить моимъ гостямъ. Я подумалъ и ршилъ подаритъ какую-нибудь птицу ради шутки; она будетъ имъ подана по-охотничьи; и они должны будутъ сть ее пальцами. Это будетъ маленькимъ времяпрепровожденіемъ.

Я изжарилъ птицу.

Эдварда разсказывала про англичанина. Это былъ старый, страшный человкъ, всегда разговаривавшій громко самъ съ собой. Онъ былъ католикъ, и куда бы онъ ни шелъ, гд бы онъ ни находился, при немъ всегда былъ его маленькій молитвенникъ съ кривыми красными буквами,

— Онъ былъ, по всей вроятности, ирландецъ? — спросилъ докторъ.

— Вотъ какъ? ирландецъ?

— Да, не правда ли, разъ онъ былъ католикъ?

Эдварда покраснла. Она запнулась и стала смотрть въ сторону.

— Ну, да, можетъ-быть, онъ былъ и ирландецъ.

Съ этой минуты она потеряла свою веселость. Мн было ее жаль и мн хотлось все это загладить; я сказалъ:

— Нтъ, разумется, вы правы; ирландцы не здятъ въ Норвегію.

Мы уговорились отправиться на лодкахъ въ одинъ изъ ближайшихъ дней посмотрть на рыбосушильни…

Проводивъ своихъ гостей часть дороги, я вернулся домой и снова занялся своими рыболовными снастями.

Мой садокъ вислъ на двряхъ, на гвозд, и многія петли пострадали отъ ржавчины; я отточилъ нсколько крючковъ, крпко привязалъ ихъ и принялся разсматривать лесы.

Какъ мн сегодня трудно что-нибудь длать. Мысли, совсмъ не относящіяся къ длу, проносились у меня въ голов; мн показалось, что я сдлалъ ошибку, позволивъ Эдвард сидть все время на нарахъ вмсто того, чтобы предложить ей мсто на скамейк. Я вдругъ снова увидлъ ея смуглое лицо, ея смуглую шею; она ниже завязала передникъ спереди, чтобы талія казалась длинне, по мод; непорочное, двическое выраженіе ея большого пальца какъ-то умилительно, именно умилительно дйствовало на меня, а дв складки за сгиб ея руки были полны привтливости. Ротъ у нея былъ большой, съ красными губами. Я всталъ, открылъ дверь и сталъ прислушиваться. Я ничего не слышалъ, да и не къ чему было прислушиваться. Я снова закрылъ дверь; Эзопъ всталъ со своего мста и смотрлъ на мое безпокойство. Мн пришло въ голову, что я могъ побжать за Эдвардой и попросить у нея нсколько шелковинокъ, чтобы привести въ порядокъ свой садокъ; это не было бы простымъ предлогомъ, я могъ выложить передъ ней садокъ и показать ей заржавленныя петли. Я былъ уже у двери, когда вспомнилъ, что у меня у самого есть шелкъ въ моей книг съ мухами, и даже гораздо больше, чмъ мн нужно. И я тихо и уныло вернулся опять къ себ. Вдь у меня у самаго былъ шелкъ.

Когда я вошелъ, чье-то постороннее дыханіе повяло на меня въ хижин, и я уже не былъ больше одинъ.

VI

Одинъ человкъ спросилъ меня, почему я больше не стрляю; онъ не слыхалъ больше въ горахъ ни одного выстрла, несмотря на то, что онъ стоялъ въ бухт и ловилъ рыбу въ продолженіе двухъ дней. Нтъ, я ничего не стрлялъ, я сидлъ дома, въ своей хижин до тхъ поръ, пока у меня не осталось больше никакой ды.

На третій день я пошелъ на охоту. Лсъ былъ зеленъ, пахло землей и деревьями. Зеленый порей выглядывалъ изъ замерзшаго мха. Я былъ полонъ мыслей и часто присаживался. Въ теченіе трехъ дней я никого не видлъ, кром одного человка, того рыбака, котораго я встртилъ вчера; я подумалъ: можетъ, я встрчу кого-нибудь сегодня вечеромъ, когда буду возвращаться домой, тамъ, на опушк лса, гд встртилъ послдній разъ Эдварду и доктора. Можетъ случиться, что они опять тамъ гуляютъ, можетъ-быть, а можетъ-быть, и нтъ. Но почему я думаю именно объ этихъ двухъ? Я подстрлилъ пару куропатокъ и тотчасъ же зажарилъ одну; затмъ я крпко привязалъ Эзопа. Я лъ лежа на просохшей земл. На земл было тихо. Лишь легкій шелестъ втра да порой крикъ птицы. Я лежалъ и смотрлъ на втви, которыя легко качались отъ движенія воздуха; а легкій втерокъ длалъ свое дло и переносилъ цвточную пыль съ втки на втку, наполнялъ ею невинныя цвточныя рыльца, весь лсъ стоялъ

въ очарованіи. Зеленая гусеница, землемръ, ползетъ по ветк, ползетъ, не переставая, какъ-будто ей нельзя отдохнуть. Она почти ничего не видитъ, хотя у нея есть глаза. Она иногда совершенно выпрямляется и нащупываетъ что-нибудь въ воздух, за что ей можно было бы уцпиться; она походитъ на короткую зеленую нитку, которая медленно стежками длаетъ шовъ вдоль втки. Къ вечеру она, можетъ-бытъ, доползетъ туда, куда ей нужно. Все попрежнему тихо. Я встаю и иду, опять сажусь и опять иду; теперь около четырехъ часовъ; когда будетъ шесть, я пойду домой, можетъ-быть, кого-нибудь и встрчу. Мн остается еще два часа, но я уже не спокоенъ и счищаю верескъ и мохъ со своей одежды. Мн хорошо знакома дорога, по которой я иду. Деревья и камыши стоятъ тамъ попрежнему въ своемъ одиночеств, листья шуршатъ подъ ногами. Однообразный шелестъ, знакомыя деревья и камни много значатъ для меня; какое-то странное чувство благодарности овладваетъ мною, все связывается, смшивается со мной, я люблю все. Я поднимаю сухую втку, держу ее въ рук и разглядываю, продолжая сидть и думая о своихъ обстоятельствахъ: втка почти уже совсмъ сгнила, ея несчастная кора производитъ на меня впечатлніе, въ сердц зарождается жалость. И когда я встаю, чтобы итти дальше, я не отбрасываю отъ себя втки, я кладу ее на землю, стою надъ ней и нахожу въ этомъ удовольствіе. Наконецъ, прежде, чмъ покинуть ее, я смотрю на нее въ послдній разъ влажными глазами.

Было пять часовъ. Солнце неврно показываетъ мн время. Я шелъ весь день въ западномъ направленіи и я, можетъ-быть, опередилъ солнечныя отмтки на моей хижин на полчаса. Все это я принимаю во вниманіе; тмъ не мене, остается еще цлый часъ до шести, такъ что я опять встаю и иду немного. А листья шуршать подъ ногами. Такъ проходитъ еще часъ. Я вижу тамъ внизу подъ собой маленькую рчку и маленькую мельницу, которая зимой была покрыта льдомъ. Я продолжаю стоять. Мельница работаетъ, ея шумъ пробуждаетъ меня; вдругъ я останавливаюсь. Я опоздалъ! говорю я вслухъ; боль пронизываетъ меня; я моментально поворачиваюсь и иду домой; но я знаю, что опоздалъ, я начинаю итти скорй, бжать; Эзопъ понимаетъ, что что-то случилось, онъ тянетъ меня за ремень, тащитъ меня за собой, визжитъ и спшитъ. Сухіе листья поднимаются вокругъ насъ. Но когда мы спустились внизъ, къ опушк лса, тамъ никого не было, нтъ, все было тихо, никого не было.

— Никого нтъ! — сказалъ я, но лучшаго я и не ждалъ. Но я долго не колебался. Увлекаемый своими мыслями, я прошелъ мимо хижины внизъ въ Сирилундъ съ Эзопомъ, съ охотничьей сумкой и со всми своими принадлежностями.

Господинъ Макъ принялъ меня очень любезно и пригласилъ меня на вечеръ.

VII

Мн кажется, что я немного могу читать въ душахъ людей, окружающихъ меня; а можетъ-быть, и нтъ. О! когда я въ настроеніи, тогда мн кажется, что я могу бросать глубокій взглядъ въ людскія души, хотя я не могу назвать себя мудрецомъ. Насъ нсколько человкъ въ комнат, нсколько мужчинъ и нсколько дамъ, и мн кажется, что я вижу, что происходитъ внутри этихъ людей и что они обо мн думаютъ. Я вкладываю что-нибудь въ каждое движеніе ихъ глазъ; порой кровь бросается имъ въ голову, и они краснютъ; затмъ они длаютъ видъ, что смотрятъ въ другую сторону, но тмъ не мене они сбоку видятъ меня. Сижу я тамъ и наблюдаю, и никто не подозрваетъ, что я вижу насквозь каждую душу. И въ продолженіе нсколькихъ лтъ я думалъ, что могу читать въ человческихъ душахъ. Но, можетъ-быть, это и не такъ…

Я провелъ весь вечеръ у господина Мака. Я бы свободно могъ уйти оттуда, потому что тамъ сидть не представляло для меня никакого интереса. Но вдь я пришелъ потому, что меня влекли сюда мои мысли. Такъ разв могъ я тотчасъ же опять уйти? Мы играли въ вистъ и запивали ду — тодди. Я услся спиной къ другой комнат и наклонилъ голову; сзади меня входила и выходила Эдварда. Докторъ ухалъ. Господинъ Макъ показывалъ мн устройство своихъ новыхъ лампъ, первыя параффиновыя лампы, попавшія сюда, на сверъ; это были великолпныя вещи на тяжелыхъ свинцовыхъ ножкахъ; во избжаніе несчастья онъ самъ зажигалъ ихъ каждый вечеръ. Нсколько разъ онъ начиналъ говоритъ о своемъ дд, консул.

— Мой ддъ, консулъ Макъ, получилъ эту застежку изъ собственныхъ рукъ короля Карла Іоганна, — говорилъ онъ и показывалъ при этомъ свою брилліантовую застежку, — Его жена умерла. — И онъ показывалъ мн въ сосдней комнат масляный портретъ почтенной женщины въ чепц изъ блондъ и съ привтливой улыбкой.

Въ той же самой комнат стоялъ книжный шкапъ, въ которомъ были даже французскія книги, и видно было, что они достались по наслдству: переплеты были изящные, съ позолотой, и многіе владльцы написали въ нихъ свои имена. Среди книгъ были также и научныя сочиненія; господинъ Макъ былъ человкомъ мысли.