Отступник
Шрифт:
Правительственный автомобиль скользнул вниз и притормозил у ворот голубого двухэтажного особнячка с белыми колоннами. Ворота стали автоматически открываться, расположенные над ними телекамеры зашевелились, и на крыльце появилась вооруженная охрана.
Мимо остолбеневшего Сани неожиданно резво прошагали давешние пьянчуги. На ходу они одинаковым движением сунули правые руки за пазухи, будто у них одновременно зачесались левые подмышки. Саня автоматически сморщил нос в ожидании собачьей вони, характерной для бомжей, но
Странно…
Серегу хлопнули по плечу, и, обернувшись, он увидел перед собой поддатого Зяму, одного из зубиловских солдатиков. Зяма хлопнул Серегу по другому плечу и радостно просипел:
– Слышь, Серега, это клево, что я тебя в окно усек. Еле догнал!
Потом он оглянулся и, заговорщически понизив голос, добавил:
– Ты вот что… Ты пацан конкретный, может, посоветуешь… Мы тут с Мешком… Короче, зайдем в эту живопырку, Мешок там сидит. Кирнем и побазарим. Годится?
И он махнул рукой в сторону одной из немногих оставшихся в Томске столовых со множеством шатких пластиковых столиков и длинной стойкой самообслуживания, которая заканчивалась кассой.
Столовая эта заполнялась только в обед, когда сюда со всех окрестных предприятий, словно мухи на дерьмо, слетались работяги, привлеченные дешевизной этого дерьма. Все остальное время поварихи с кассиршей разгадывали кроссворды и перемывали кости знакомым самцам. Знакомые же самцы забегали порой, чтобы пропустить стаканчик. Пойло, разумеется, было паленым, но надежным. Никто никогда не травился. За это самцы поварих любили – и в переносном смысле, и в самом что ни на есть прямом, используя для этой цели небольшую подсобку с продавленным топчаном, пятнистым от соков любви.
Сереге было все равно, куда идти.
Он все еще прислушивался к себе и чувствовал, что ему становится все хуже. Лихорадка Эбонита, похоже, взялась за него всерьез.
Он махнул рукой и обреченно последовал за Зямой.
За крайним столиком, расположенным в стратегически выгодном месте, с которого просматривалось все пространство столовой, а также вход и дверь в подсобку, сидел Мешок. Перед ним красовались початая бутылка водки и несколько бутылок пива.
А на свободном стуле рядом с ним стояло то, за что еще вчера Серега готов был отдать половину жизни, – шикарный кожаный кейс, который у него увели в Томском аэропорту.
В братковской иерархии Серега занимал гораздо более высокую позицию, чем эти два тупых дуболома, поэтому, стараясь не очень пялиться на злополучный кейс, он чинно сел за столик и, придвинув к себе бутылку пива, тоном доброго старшего товарища поинтересовался:
– Ну, что тут у вас? В чем проблема?
И Зяма с Мешком, перебивая друг друга, рассказали ему грустную историю о том, как упустили в аэропорту некоего фигуранта и теперь не знают, как оправдаться перед
– Ты уж, Серега, не забудь старинного знакомого, а? – канючил Мешок. – Не западло ведь тебе замолвить словечко перед Анатолием Викторовичем? Вы же с ним кореша все-таки, авторитеты! Скажи, мол, не успели пацаны догнать лоха. Он просто бегом через зал пробежал, даже фургон потерял и угол кинул. Только вот барахла в нем нет уже…
– И это… не закладывай уж, что мы с корешем зачмызгали тут, – вторил Зяма, – не так уж много мы и выпили…
И подливал Сереге «Столичной».
Серега выслушал все, что имели сказать ему лоханувшиеся пацаны, затем глубоко вздохнул и решительно сказал:
– Ладно. Надо братков выручать. Дело святое.
Он встал и озабоченно нахмурился, как бы раздумывая, потом добавил:
– А кейс этот я сам ему отнесу. Я знаю, что сказать, чтобы все было тип-топ.
– Во, Серега, – обрадовался Зяма, – я знал, что ты правильный мужик!
– Мужики на зоне посуду моют, – наставительно ответил Серега и, взяв кейс, важно удалился.
Выйдя на улицу, он поднял руку и стал ловить машину.
Нужно было спешить, пока ему шла масть. Встреча с этими придурками поможет убить сразу двух зайцев. Вернув Зубиле кейс, он докажет, что не терял времени зря. А кроме того, у Сереги появился неожиданный шанс отвлечь внимание грозного начальства от собственной персоны, переведя стрелки на малолеток, прошляпивших в аэропорту.
В области непростых человеческих отношений депутат Государственной думы Александр Николаевич Михайлов знал и умел многое.
Но главным его умением еще с институтской скамьи было умение находить компромиссы. Он ухитрялся быть угодным всем – и властям, и плебеям. И сам жил в гармонии с самим собой. Он учил только то, что ему нравилось, но благодаря статусу комсомольского вожака сдавал все экзамены без особого труда.
Студенты шли к нему с проблемами, и некоторые из них он разрешал сам, некоторые – благодаря своим партийным покровителям. К покровителям он ходил регулярно, как на службу, неся им ту информацию, которую они хотели услышать, и полагая искренне, что именно так и нужно жить.
Сейчас его можно было бы осуждать за стукачество или восхищаться, как умело он организовал свою жизнь. Но на самом деле он никого сознательно не закладывал – а если кто и пострадал от него, то лишь потому, что только так, малой кровью, можно было погасить конфликт, грозящий большими неприятностями. Да и не организовывал комсомолец Саша своей личной жизни, не организовывал ничего, кроме комсомольских мероприятий. А в жизни так гладко у него все получалось лишь потому, что он инстинктивно огибал все острые углы.