Отрок московский

Русанов Владислав Адольфович

– Как же я в холодной десять гривен соберу? – Отчаяние в сердце Никиты сменилось злостью. Он уже не боялся дерзостей наговорить. И так все плохо оборачивается. Кажется, хуже уже и быть не может. – Или я, княже, чародей по-твоему?

Ярослав усмехнулся.

– Чародей! Скажешь тоже… Мы – православные христиане, в чародейство не верим. Да ты не ерепенься, отрок. Посидишь, о жизни своей подумаешь. В другой раз от кубка с вином будешь отказываться. А дружок твой, меткий стрелок, пускай озаботится, как тебя из темницы вызволить. Он в убийстве не замаран, удерживать его я права не имею.

– Да где же он найдет десять гривен?

– А мне что за дело? Пусть ищет. Пусть

постарается.

Молчавший до того Улан встрепенулся, расправил плечи.

– Ты не переживай, Никита-баатур! Я найду! Я обязательно все найду! Ты не будешь в темнице сидеть!

«Твои бы слова, да к Богу!» – безрадостно подумал парень, но нашел в себе силы улыбнуться:

– Спасибо, Улан! Ты – настоящий друг!

И тут же почувствовал, как крепкие ладони стражников взяли его под локти и повлекли прочь из гридницы.

Краем уха он услыхал негромкий, озабоченный голос Гаврилы Ипатьевича:

– Проследить бы надобно за татарчонком. Не натворил бы глупостей с отчаяния.

– Вот и проследи, – устало отвечал князь. – Внимательно проследи.

А потом дверь захлопнулась.

– Ты не грусти, парень, – буркнул Фрол Силыч. – Может, и найдет ордынец десять гривен.

Однако по голосу стражника слышно было, что он и сам не слишком верит в успех Улана.

Глава одинадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Берега Двины,

Полоцкая земля, Русь

Илья Приснославич гнал отряд, не жалея ни коней, ни людей. Гнал все дальше и дальше от родного Смоленска. Еще немного, и они вступят во владения литовских князей, а Гедимин с Витенем не очень любят, когда вооруженные отряды соседей шастают среди их городов и сел. Но остановиться воевода Лют не мог. Не только клятва, данная Александру Глебовичу, гнала его в путь, но и приходящие во снах глаза Василисы. Крепко княжеская дочка околдовала грозного воина, ох, крепко. Хоть и был он старше почти на полных два десятка лет. Она-то, скорее всего, не догадывалась ни о чем, просто нравилось ей, как девкам-поляницам, о которых на Руси сказки сказывали, учиться воинскому искусству: управляться с луком и саблей, скакать верхом, разбирать следы, осваивать основы боя голыми руками. Князю-батюшке за державными заботами приструнить дочь оказывалось все время недосуг, зато он знал, что при Илье она как за каменной стеной. А воевода и сам мыслил – все равно Василису за городской стеной никто не удержит, так лучше она при нем будет, на глазах. Он-то всегда оборонить сможет, беду отвести.

Бить челом Александру Глебовичу и просить руки дочери его Илья даже не помышлял. Всем известно – княжеские дочери с простыми воеводами не венчаются. Пускай он трижды и семижды боевой, пускай его усилиями мир и покой на многие версты вокруг Смоленска сохраняются, пускай умным советом не раз помогал князю одержать верх как в оружных схватках, так и в хитрых переговорах с соседями. Княжеские дочери, они на то и родятся, чтобы с их помощью укреплять державу. Приспеет пора, и Александр сговорится с кем-то из соседних князей, у кого сын подрастет, а то и с самим князем, если не женатый или, скажем, овдовел. Мало ли их, князей-то?

Но успокоить сердце и вернуться доложить князю, что не нашел Василису, Илья не мог. Не боялся он гнева княжеского, а боялся собственной совести. Замучит, загрызет, со свету сживет.

Побеседовав на дороге с Семеном Акинфовичем, Илья рассудил, что на сей раз ввязалась княжна в очень уж опасное приключение. Одному Богу ведомо, какими словами, какими доводами убедили ее оборванцы московские – или только врущие,

что служат Ивану Даниловичу? – но если она с ними сбежала, то держать им путь на закат солнца. Обоз рыцарей-крыжаков из далекого франкского города Парижа пойдет через земли германцев и чехов, а потом не миновать ему Силезии и Краковского княжества, а после польских земель прямая дорога на Подляшье или вотчину холмских князей. Значит, встречающие должны к ним идти между Слонимом и Пинском. Там и перехватывать надо мальчишек, а с ними и княжну, возомнившую себя Василисой Микуличной, удалой поляницей, не иначе.

Вот и погнал Илья Приснославич десяток верных дружинников. Рысью, рысью да рысью… Редко-редко разрешал на шаг перейти. Только для того, чтобы коней не потерять. Для них же, родимых, на постоялых дворах сорил серебром, чтобы отборным зерном кормили и в тороки с собой насыпали. На сене и соломе боевой конь гонки не выдержит, а в чужих землях, за сотни верст от родного города, остаться воину безлошадному – смерти подобно.

Дружинники, все как на подбор, не в одном походе хлеб делили, а в сражении спину друг другу прикрывали. Все знали: Лют за каждого своего дружинника в огонь и в воду пойдет, а они в нем души не чают. Братья Вершиничи – Мокроус и Куденя, следопыт Всеволод, Вячко, Зосим, Данило Кузнецов сын и Данило Кривой, Петруха, Иван да Чурило. Опытные и выносливые, как матерые волки. С конца копья вскормленные, с битвой повенчанные. А еще хитрые той крестьянской сметкою, которая испокон веков помогает воинам русским побеждать врага не числом, а умением.

Но даже старые соратники, проверенные в битвах и походах, стали уставать. Илья не мог этого не замечать. Постоянный недосып, усталость, необходимость быть все время наготове измотали их. Впали щеки у всех, за исключением разве что Всеволода. Ну так он всегда круглолицым был, за что насмешки терпел от своих же товарищей. Черные круги обвели глаза. Но несмотря ни на что, рукоятка меча у каждого оставалась под рукой, а луки и самострелы наготове. Лют и его смоляне, и в самом деле, напоминали стаю волков, вышедшую на охоту по зимней пороше.

Третьего дня Всеволод, всегда высылаемый в дозор, доложил воеводе, что обнаружил следы чужого отряда. Два десятка бойцов или чуть меньше. Коней-то следопыт посчитал по отпечаткам в снегу, но сколько из них под седлом, а сколько заводных, сказать не смог. Незнакомцы слишком хорошо прибирали за собой ночную стоянку, да к тому же небо снежило – не слишком сильно, но следы заравнивало.

Илья задрожал, как пес, учуявший горячий след. Кто бы там ни был, москвичи или терские дружинники, за ними следовало проследить и выяснить доподлинно – не едет ли среди них княжна. Неизвестный отряд опережал смолян дня на два. Чужаки ехали не торопясь – коней берегли, устраивая дневки и ранние ночевки. Но в деревни, притулившиеся по обе стороны от реки, не заезжали. Скрывались.

Воевода повелел следопытам как можно тщательнее изучать следы едущих впереди всадников. Вывод, сделанный Всеволодом, озадачил Илью Приснославича. Ордынцы. Откуда здесь, так далеко на западе? Может, какое-то посольство? Но послы обычно везут подарки, значит, без саней им не обойтись. А тут только верховые…

Поразмыслив, воевода решил, что не с добрыми намерениями татары пробираются по русским чащобам. А зло замысливших не грех и атаковать без причины. Одно то, что, не испросив соизволения Александра Глебовича, они Смоленщину миновали, немалый повод. Кто знает, не была ли сожженная деревня, где всех людей поубивали, а мертвецов в колодец сбросили, делом рук ордынцев? Как говорится в народе: татарам все равно кого резать, лишь бы кровь текла.