Отрок московский
Шрифт:
Улан не возражал, оставив друга в покое. Прилег на бок, свернулся калачиком и, похоже, даже задремал. К Никите сон не шел. Стыли руки и ноги, раскалывалась голова. Мысли разбегались, как муравьи из муравейника, в который ткнули палкой. Оставалось просто ждать появления стражи. Судя по слухам, Ярослав Васильевич – князь справедливый и мудрый. Он должен принять правильное решение.
Но время бежало, а ни стражники, ни княжеские дружинники все не приходили. К вечеру, правда, явился сивобородый мужичок в меховой безрукавке и с дубинкой, засунутой за кушак. Окинул недобрым взглядом парней, поставил у порога треснутый кувшин и миску с двумя краюхами, оказавшимися на поверку черствыми.
Но, если недруги не дождались гибели Никиты от истощения, то и он ожидал витебскую стражу до самого вечера, пока не заснул – усталость все же взяла свое.
Так прошло четыре дня.
Сырость, холод, дрянная пища. Постепенно наполняющаяся бадейка в углу.
И ожидание.
Заносивший им хлеб и воду надзиратель не отвечал на вопросы, будто бы не понимал по-русски. Улан даже предположил немоту.
Никита, чтобы не сойти с ума, с утра до вечера разминал связки и мышцы. Растягивался. Упражнялся в бое без оружия. Даже дал пару уроков ордынцу. Только сын нойона, набив пару шишек, быстро разочаровался. Сказал, что сабля в руках гораздо надежнее, чем все эти ухищрения – захваты, броски, подсечки. А еще лучше – лук. Тогда враг и близко подойти не сможет.
А еще Никита вспоминал домового, которого вывез из Гораздовой землянки. Вот ведь жалко беднягу. Хоть и нечисть, если слушать священников, а все же создание безобидное. И даже полезное. Парень за время пути от Москвы до Смоленска успел привязаться к «дедушке», привык видеть его во снах, слушать советы и смешное бормотание, на первый взгляд лишенное всякого смысла, а на поверку наполненное какой-то предвечной мудростью, что не снилась большинству людей. Иногда Никите казалось, что устами домового к нему обращается погибший учитель. Слишком рано ушел Горазд, очень мало мудрости передал… И вот теперь, почти наверняка, «дедушка» замерз на дороге, брошенный и забытый. Кукла, хоть и убежище какое-никакое, а от мороза не защитит. И добывать пропитание домовой не приучен. Он на то и домовой, чтобы жить в доме и при людях, помогать по хозяйству, хранить очаг, а в награду принимать хлебный мякиш, плошку молока или сливок. Не станет же он наперегонки с белками собирать шишки или рябчиков ловить силками?
Даже людей из купеческого обоза, погибших там же, Никите не было так жалко, как домового. Люди могли сражаться, защищать себя. Могли, в крайнем случае, убежать, если не боялись позора. А что мог «дедушка»?
Все эти размышления так извели парня, что он и думать забыл о собственных злоключениях. А потому не сразу сообразил, зачем в «холодной» появились четверо стражников.
– Что зенки выкатил? – добродушно подмигнул коренастый Фрол Силыч. – Собирайся. Ярослав Васильевич судить тебя будет.
Они поднялись по каменной лестнице, вышли на крепостной двор.
Солнце не пробивало серые тучи, сыпавшие мелкий снег.
По протоптанным дорожкам сновали туда-сюда мастеровые, холопы, монахи. Все они опасливо уступали дорогу одетым в бахтерцы и клепаные колпаки дружинникам. Вдалеке седоусый конюх разминал серого в яблоках коня, гоняя его по кругу на длинной веревке.
Улан-мэрген горестно вздохнул. Ордынец всегда грустил, если видел доброго скакуна и не мог на него запрыгнуть. А уж после Андрашева фаря бредил высокими тонконогими красавцами. Оно и понятно, после круглобоких, мохнатых монгольских лошадок грех не влюбиться в южных аргамаков.
Никита поглубже вдохнул холодный воздух, в котором причудливо смешивались запахи раскаленного металла и пекарни. Да… Вот она, человеческая жизнь. Хлеб и сталь – основа основ любой державы. Можно лишь позавидовать тому владыке, чьи подданные сыты, обуты-одеты и вооружены. Им никакой враг не страшен.
Витебск, судя по рассказам Мала и Василисы, славился бронниками и кузнецами, а окрестные веси исправно поставляли пропитание. Вот только горожане не выглядели спокойными и защищенными. Нет, казалось, они все время ожидают подвоха. И на парней поглядывали как на врагов. С чего бы это?
Хоромы у князя витебского были побогаче, нежели у Юрия с Иваном Даниловичем. Новый тес над крыльцом, резные балясины. На ступеньках скучали с полдюжины дружинников в овчинных полушубках. В сторонке переминался с ноги на ногу знакомый Никите корчмарь Молчан. Ну понятно, кто будет свидетельствовать против…
Заметив Фрола Силыча, кривоногий и плешивый витебчанин поклонился в пояс. Неприязненно зыркнул в сторону парней.
Стражник махнул ему рукавицей: заходи, мол.
Обметя сапоги в сенях, Никита проследовал за стражником, с любопытством поглядывая по сторонам.
В гриднице ярко горели лучины, освещая длинный стол с лавками, щиты и знамена с падающим соколом Рюриковичей и витебской «погоней» – всадник с занесенным мечом. Под стеной сидели несколько седовласых воинов, отмеченных шрамами. Наверное, витебские бояре. Одевались они в короткие зипуны на западный манер, а некоторые даже бороды брили, оставляя только длинные усы. Ну, это, видать, близость Великого княжества Литовского сказывалась. Витебчанам поневоле приходилось дружить с Литвой против немецких рыцарей. Василиса как-то упомянула, что Ярослав Васильевич уже сговорился с братом великого князя литовского, Гедимином, что выдаст дочку Марию за его старшего сына Ольгерда. Ждали только, когда детишки подрастут, чтобы обвенчать их по всем правилам.
– Это, что ли, тот самый головник? – прозвучал глубокий голос, в котором слышался оттенок усталости.
Никита перевел взгляд на говорившего и понял, что это и есть витебский князь.
Невысокий, но широкоплечий и крепкий мужчина в самом расцвете лет сидел на резном стольце, склонившись к одному из подлокотников и подперев бороду кулаком. Кустистые брови сошлись к переносице. Темно-русые с проседью волосы обхватывал тонкий серебряный обруч, а на груди поблескивала цепь весом в пару гривен [103] , не меньше.
103
Гривна – мера веса на Руси. Около 200 г.
– Он самый, князь-батюшка! – подтвердил догадку парня Фрол Силыч. – Доставили, как и приказано!
– Ну-ну… – кивнул правитель. Вперился взглядом в Никиту, который выпрямился и расправил плечи. Не хватало еще, чтобы князь подумал, что перед ним заискивают, пытаясь вымолить приговор помягче.
Ярослав Васильевич долго молчал, ощупывая парня взглядом. Морщился и шевелил бровями. Потом отвел глаза. Коротко бросил:
– А второй?
– А второй – ордынец… – с готовностью начал пояснять стражник, но князь сурово перебил его: