Отрок московский

Русанов Владислав Адольфович

– Допросить хотел, – честно ответил парень. – Думал, что навели на него, подговорили разбойников налететь и нужное время выбрали, когда он часть охраны в город отправил – про ночлег сговариваться.

– И что?

– Да откуда мне знать, что? Они же убежали. Расспросить их не успели.

– А почему купец самовольничал? Почему князю не отдал татей? – откашлявшись, поинтересовался еще один боярин – молодой, статный, одетый в расшитый серебряной нитью кафтан.

– Не знаю, – Никита покачал головой. – Мне он не пояснял. Захотел, и все тут…

– А

какие с виду те разбойники были? – задумчиво проговорил Гаврила Ипатьевич.

– Один здоровенный – косая сажень в плечах. Борода русая. Одетый в полушубок, а под ним бахтерец был. Не упомню, чтобы его снимали. Звать Любославом.

– Так… А второй?

– Второй щуплый, чуток сутулый. Волос тоже русый, но чуть темнее. Шубейка распоясанная… Да! Нос у него когда-то сломан был, да так кривым и остался.

В глазах князя Ярослава мелькнуло что-то похожее на уважение. Он кивнул – хорошо, мол, запомнил, молодец.

– Княже! – Боярин Гаврила поднялся. – Не хотел тебя по пустякам беспокоить. Четвертого дня посадские мертвеца нашли. Собаки в сугробе откопали. Когда умер – неясно. Замерз. Студень ведь… Так он на второго разбойника похож. Шубейка и нос сломанный. Сам худосочный.

– Ну, что Бог не даст, все к лучшему. – Ярослав пожал плечами. – Подумаешь, один тать другого подрезал.

– Не подрезал, – негромко произнес боярин. – Загрызенный он был. Будто бы медведь задрал. Только…

– Что?

– На моей памяти медведи по Витебску не шастали.

– На моей тоже. А что, точно медведь? Может, полез на подворье к кому-то, а там псы сторожевые?

– Да что ж я, княже, – слегка обиделся Гаврила, – раны от медвежьих зубов с песьими спутаю? Медведь. Здоровенный, зараза!

– Шатун, что ли, объявился?

Никита смотрел на беседующих и недоумевал – они словно забыли о нем. Так и подмывало попрощаться и отправиться восвояси. Останавливало лишь то, что уйти далеко не дадут. Стражник Фрол с напарником все же нет-нет да поглядывали на парней, хотя лица у витебчан были при этом откровенно скучающие. «Эх, был бы я один… Уж как-нибудь, а удрал бы – попробуйте задержать! Нет, Улан увязался со своей дружбой…» И тут Никите стало стыдно. Даже захотелось кулаком себя по носу стукнуть, чтобы слезы брызнули. Ведь татарчонок от чистого сердца!

– Если бы шатун был, одним загрызенным не отделались бы, – рассудительно произнес молодой боярин.

– Верно, – поддержал его еще один, невысокий, пузатый и заросший бородой по самые глаза. – Со всех окрестных весей уже бежали бы смерды – защити нас, княже, обереги, надежа!

– Согласен, – кивнул Гаврила. – И уйти он не мог. От дармового прокорма-то?

– Кто ж тогда разбойничка погрыз? – Ярослав прищурился, внимательно окинул взором советников.

– Кабы мы знали! – за всех ответил толстый.

– Ладно… Молчан, сказывай дальше.

– Так… энто… купец Андраш угощался вечером. Скоромного потребовал, хоть и пост. Ровно нехристь какой! Вино хлестал! И энти с ним вместе! – Он кивнул на парней.

Сморщился, будто бы собираясь плюнуть, но сдержался, вовремя вспомнив, где находится. Княжеский терем – не то место, где всякий плевать может. Тут только князю позволено выражать свои чувства, как захочется.

– Ясней говорить можешь?

– Я и говорю, князь-батюшка. Пили, жрали скоромное. Орали непотребно друг на друга.

– Что ж ты врешь-то! – снова не выдержал Улан-мэрген.

– А ты бы рот закрыл, морда… энто… косоглазая! Лба не крестишь, в Бога не веруешь! Басурманин! – окрысился корчмарь.

– Тихо! – Ярослав Васильевич голоса не повысил, но Никите показалось, что от его голоса дрогнули полыхающие ярким пламенем лучины. Будто тигриный рык прокатился по гриднице.

Конечно, Никита не слышал, да и не мог слышать голос тигра, но почему-то подумал, что витебский князь не сильно от него отстал. Ярослав Васильевич, если б захотел, мог бы медведей-шатунов в лес изгонять, даже за оружие не хватаясь.

– А ну тихо, оба! – продолжал князь. – Еще раз загрызетесь, оба плетей получите на конюшне! Кто на кого орал?

– Так… энто… купец Андраш орал. На охранников своих.

– А этот малый орал на старика, которого мертвым нашли?

– Так… энто… Как же он мог орать, князь-батюшка, когда за разными столами они сидели?

– Что ж ты тогда обвинение возводишь на отрока?

– Так утречком… раненько, петухи еще спали… гость мадьярский засобирался в дорогу. Чуть не пинками молодцов своих подгонял. Сани запрягли, верховых коней подседлали и… энто… укатили прочь. Я Даньку прибираться в горницах послал. Энтот Данька сестры моей сынок. Непутевый. Хотели его ремеслу обучать, а он – ни в какую…

– Молчан! Недосуг мне про небог [106] твоих слушать!

– Прости, князь-батюшка… Язык мой многогрешный… – Молчан испуганно поклонился. – Данька-то первым и нашел мертвеца. Лежит дед, горло от уха до уха… энто… перерезано. И этот головник рядышком лежит – ручищи в крови, рядом ножичек. Я сразу сообразил – стражу звать надобно! Вот Фрол Силыч и прибёг.

– Чинил ли головник сопротивление?

– Нет, князь-батюшка, не чинил, – честно ответил корчмарь. – Говорил, что не он, мол… Да кто ж ему поверит? Руки в кровище…

106

Небога – племянник.

– То не твоего ума дело. Фрол!

– Слушаю, княже.

– Правду ли говорит Молчан?

– Правду. Мальчишка этот с нами сам пошел, добровольно. Рук вязать не пришлось. Да и второй, татарин… Тот вообще сам вызвался, – степенно пояснил стражник.

– Что ж, – Ярослав Васильевич потер бороду, почесал в затылке. – Расскажи-ка мне, головник, кто ты, откуда, чем оправдаться можешь?

– Меня Никитой зовут, – ответил парень. – И я – не головник.

– То мне решать. Я в этом городе князь.