Отрок московский
Шрифт:
– Почему только двоих? – удивился посадник.
– Малым отрядом быстрее ехать, – быстро ответил за князя старик. – И скрытность важна тоже…
– Верно, – согласился Данилович. – Только вот какая беда… Через седмицу, как уехал Жоффрей, взяли в корчме пьяненького то ли немца, то ли литвина. Драку через дурную голову затеял с нашими купцами. Ну те и отходили его по-русски, от души. Уж не знаю, кому из стражников его зипун приглянулся. И Иван о том не пишет. Но в поле армяка его зашитую грамоту нашли. Брату Жоффрею де Тиссэ. С поклоном от Готфрида фон Роге, Великого магистра Ливонского Ордена.
– Пытали немца? –
– Не знаю… – едко ответил князь. – Иван сейчас в Москве за главного. А он – себе на уме. Мог пытать, а мог и отпустить подобру-поздорову.
– А что ж Иван Данилович еще пишет?
– Что пишет, что пишет… В конце приписал, что парнишки эти, с которыми Жоффрей в путь отправился, ушлые оба, и, вздумай рыцарь воду мутить, он ему не завидует. Больше ничего.
– И это все?
– Все, православные! Вот как, скажите на милость, мне с такими сподвижниками Москву к величию поднимать? Как к великому княжению стремиться?
– Изловить этого Жоффрея-Жихаря надобно, – рассудительно произнес старик.
– Так излови, Евсей Дружинич! – Лицо Юрия исказилось, словно от боли. – Излови! Христом Богом прошу, притащи мне эту гадюку хитрую на недоуздке. Уж я с ним поговорю!
– Ну, раз надо, княже, – хитро прищурился Евсей. – Раз надо, значит, поможем. Я полдюжины своих ловцов отправлю. Ты ж их знаешь – надо будет, в Рим пролезут и ту подушечку, на которую папа римский свою почечуйную задницу пристраивает, украдут. Но сам не поеду, не проси. Колени крутит – на погоду, видать. Да брюхом я что-то занедужил. Намедни цельный день из отхожего места не вылазил…
– Да тебя никто не неволит, – отмахнулся князь. Устало уперся локтями в колени, примостил подбородок на сложенные кулаки.
За окном вовсю разгулялась метелица. Хлопья снега кружили по ветру и таяли на черной, гладкой поверхности волховского стрежня. Так порой и надежда. Манит, манит, завлекает искристым переливом граней, а потом растворяется в будничной черноте.
Глава девятая
Студень 6815 года от Сотворения мира
Верхний замок, Витебск
Витебск, по мнению Никиты, сильно отличался от русских городов. Ну, по крайней мере, от тех, что парню довелось повидать раньше: Москва, Смоленск, Можайск, Вязьма. Нет, вроде бы все на месте – храмы православные сияют куполами, люди ходят в шубах и армяках, в лаптях и опорках, русская речь слышна на улицах, а что-то не то чувствуется. Какой-то дух – то ли немецкий, то ли польский – пропитывал город и его обитателей от старшей дружины князя Ярослава до нищего на паперти. Взять хотя бы темницу, куда упекли его и Улан-мэргена по глупому обвинению в убийстве Мала. В Смоленске они сидели в деревянном порубе. Хоть и темно и сыро, а от стен исходило живое тепло, сосновый, едва уловимый, но все же присутствующий аромат. И сердце радовалось. Ну или не радовалось, зато хоть какое-то утешение было. «Холодная» в Верхнем замке на первый взгляд казалась просторнее и светлее, но, когда Никита понял, что стены ее каменные, сразу заскучал. У немецких рыцарей, что ли, научились витебчане? Или у них так часто сбегают узники, что нужно подклеты в камень одевать? Дальше – хуже. Куча соломы на полу только выглядела большой и мягкой, а на поверку оказалась
Как только захлопнулась тяжелая дверь, Никита напустился на ордынца. Чего было лезть с ним вместе в застенок? Ведь около Улана ножа не нашли, и руки он в крови не измарал. Значит, обвинения ему никто предъявить не может. Не по Правде это. Не к чему придраться. Зато, оставшись на воле, татарин мог бы попытаться разузнать хоть что-нибудь об исчезнувшем Андраше со свитой и Василисе. Ну хоть какой-то слушок, самый малый… Потолкаться около ворот – вдруг стражники запомнили в лицо мадьярского гостя. Расспросить на постоялом дворе – когда именно Чак засобирался прочь из города, и не заметили ли конюхи, слуги, привратник чего-нибудь подозрительного.
Улан-мэрген выслушал его с неподвижным лицом, с каким, должно быть, бросал тумены [102] своих нукуров на Киев, Владимир, Рязань великий Бату-хан, прозванный Джихангиром. Ни один мускул не дрогнул, не шевельнулась бровь. А потом ответил, что не бросает друзей в беде.
– Да я же и не говорю тебе убегать, спасая шкуру! – развел руками Никита. – Как ты не понимаешь? Просто, чтобы дружбу показывать, совсем необязательно в темницу лезть добровольно!
– А что бы я снаружи делал? Милостыню просил бы? Я – сын нойона!
102
Тумен – отряд татаро-монгольских всадников численностью в десять тысяч человек.
– Ну и сиди, сын нойона, в порубе! Тебе не привыкать! – Парень тряхнул головой и едва не свалился от пронзившей череп острой боли. «Так вот ты какое, похмелье! Раньше о тебе только слышать от старших доводилось, а теперь вышло познакомиться…» Он прижался лбом к холодному камню, прошептав:
– Вот подлые…
– Ага! – осторожно кивнул Улан-мэрген. Видно, тоже мучился с утра. – Я, если поймаю этого Андраша, за кишки к седлу коня привяжу и буду скакать по полю, пока на мелкие клочки по кочкам не разнесу!
– На поле кочек не бывает, – грустно поправил друга Никита. – Это ж не болото.
– Какая разница? Все равно разорву, как пес старую кошму.
– Ты вначале отсюда выберись, а потом посмотрим… – Парень поковырял носком сапога кучу соломы, отбрасывая самые мокрые и осклизлые пучки. Сгреб кучу в дальнем от окна углу. Уселся, обхватив колени руками.
– Цх! – беспечно отозвался татарин, пристраиваясь рядом. – Я, пока с тобой не связался, в подземельях не сидел. Это второй раз уже. Не многовато ли?
– Ну так я ж тебе говорил не идти со мной!
– Как же это?! – искренне удивился Улан. – Ты же пропадешь без меня! Вместе выберемся. Из Смоленска выбрались – разве Витебск нас удержать сможет?
– Какой ты уверенный… – пожал плечами Никита. – Мне бы твою веру.
– У нас говорят: не спрашивай у того, кто плачет, а спрашивай у того, кто смеется. Слабый даст тебе слабый совет, а сильный…
– Да уж понял я! А не может такое быть, что сильный переоценит свои силы и такой совет даст, что прямиком на тот свет?