Останусь, клянусь

Томас Нора

Я не могу сдержать ухмылку, которая тут же расползается по лицу. Мы с ней уже несколько лет по разные стороны одних и тех же заданий, но теперь, когда мы работаем вместе, а не друг против друга – это, черт возьми, приятная смена темпа. Она гениальная. И она меня понимает.

Мак: Еще бы облом. Я же охуенный.

Ли: Ого, как твоя раздутая башка вообще помещается в этом внедорожнике, ума не приложу.

Мак: Ты следишь за мной, Ли?

Ли: Я просто слежу за тем, чтобы мой напарник дожил до следующей смены. Не

опаздывай, Куилл.

Мак: Ровно в семь, я буду там, Ли.

Машина сбавляет ход, и та неловкая тишина, что висела над нами с тех пор, как Киран, Деклан и Голубка вернулись домой прошлой ночью, снова окутывает салон. Они держали рот на замке, и что именно произошло на складе, никто толком не сказал. Только то, что Джеймса отпустили. И что именно он спас Голубку тогда, много лет назад. Пожалуй, я могу прекратить так яростно его ненавидеть. Его брат по-прежнему может встретиться со мной на том же складе, и вряд ли ему это понравится. Но Джеймса... Джеймса мы пока трогать не будем.

У нас нет ни времени, ни права перетягивать канат, поэтому я тут же включаю комм у уха, подключая всех, кто участвует в этой операции:

– Собрались, парни. Заходим и выходим – четко, быстро, без суеты. Голубка остается в тени и вне опасности. Сработаем чисто, вернемся домой раньше, чем Клара успеет дожарить свою обещанную курицу в марсале.

В ухе по очереди отзываются все. Подтверждают. Киран обычно дает команды в таких ситуациях, но сейчас это моя зона ответственности. Он слишком в этом замешан. Да и вообще, если кто и может воссоздать этот склад с нуля, до последнего винта, с завязанными глазами – так это я. Я его изучал вдоль и поперек.

Мы выходим из машин и сразу же перестраиваемся в боевые порядки. Каждый квадратный дюйм склада – под нашим контролем. Киран с Голубкой заходят с черного входа, близнецы – с левого фланга, Роуэн с Декланом – через главный, а мы с Йеном берем правую сторону. Все двигаются по моему сигналу. Заходим одновременно, со всех сторон. Я выбиваю дверь и влетаю внутрь, взгляд сканирует все сразу. Тело двигается как по инерции – мышцы будто сами знают, что делать. Пальцы жмут на спуск почти без участия мозга. Трое падают за считанные секунды. В воздухе сразу сгущается крик, шум, паника, и тяжелый, резкий запах свежего пороха.

Мы продвигаемся ближе к центру зала, туда, где все уже остановились, опустили оружие и стоят с расширенными от шока глазами. Но я на это дерьмо не ведусь. У меня тут мои люди, мои братья – и новая сестра. И я собираюсь вернуть их всех домой живыми.

Когда мы входим в круг обзора, я наконец вижу, что застопорило всех.

В самом центре стоят двое мужчин средних лет, им под пятьдесят, может, чуть больше. Тот, что повыше – Роберт, держит Райана перед собой, как живой щит. Дуло пистолета упирается ему прямо в висок.

Но я не останавливаюсь. Иду вперед с оружием наготове, палец – на спусковом крючке. И только когда в ухе звучит голос Кирана – глухой, надломленный, я замираю.

– Мак, стой.

В этой боли, звучащей в голосе Кирана, столько чистого ужаса, что я невольно оборачиваюсь на него. Он стоит рядом, в упор, и за его спиной –

Феникс, вцепившаяся в спинку его рубашки, будто боится, что он рухнет. И тут я вижу вторую жертву. Ее держит другой мужчина. Женщина – лет тридцать с хвостиком, может, ближе к сорока. Кудрявые светлые волосы, ярко-голубые глаза. Рост около метра семидесяти, телосложение среднее.

Я в ступоре. Кто она? Почему все застопорились? Почему Киран просит остановиться? Смотрю на нее еще раз. И тут до меня доходит. Блядь, да это же приемная мать Голубки.

– Отпусти их, Роберт, – голос Голубки звучит четко, твердо, без единого дрожащего оттенка.

Он только фыркает:

– Отпущу, когда ты вернешься, Двадцать седьмая. У нас с тобой старые счеты. Я знаю, что ты знаешь, что случилось с Тридцать третьей. После того, как мы рассчитаемся, я позабочусь о том, чтобы твоя могила была рядом с ее.

– Только через мой, блядь, труп! – взрывается Киран.

Но я уже не слышу их. Не могу сосредоточиться ни на чем, кроме одной фразы. Он сказал «Тридцать третья». Это же Райли. «Я позабочусь о том, чтобы твоя могила была рядом с ее». Могила? У нее... могила? У людей с могилами нет пульса. Они не ждут, не живут. Не дышат. Моя Райли… Она ждала меня. А я не успел. Я подвел ее. Господи, что я наделал?

Я слышу, как в тишине раздается сдавленный, надрывный всхлип, и только спустя пару секунд до меня доходит, что это я. Это из меня вырвалось. Какой-то ублюдок, которого я даже не знаю, только что сказал мне, что ради того, что держало меня на плаву все эти годы, больше не стоит бороться. То, за что я выкарабкался из ада, исчезло. Мое сердце умерло и было похоронено вместе с ней. Я изо всех сил по кусочкам собираюсь в кучу. Потому что сердце моего брата – все еще здесь. И сейчас оно готово броситься в огонь, чтобы спасти своего лучшего друга и мать его женщины.

– Отпусти их, и я пойду с тобой, без обмана и выкрутасов. Просто отпусти Райана и мою маму.

– Да хуй там! Mo Stoirin, ты никуда с ним не пойдешь! – голос Кирана звучит так, будто вот-вот сорвется. На последних словах он трескается, как будто он держится из последних сил.

Голубка делает шаг вперед, становится прямо перед ним и смотрит ему в глаза. Потом медленно поднимает руку и ладонью касается его щеки.

– Это моя битва. Ты сам говорил, что должен дать мне ее пройти. Помнишь?

Даже отсюда я вижу, как по ее щекам катятся слезы.

Но что действительно ломает, так это то, что из глаз моего брата тоже текут слезы. Киран и я с самого детства были практически неразлучны. С той самой ночи, когда он влез ко мне в кроватку, только привезли из больницы, мы были как одно целое. За всю жизнь я видел, как он плачет, может, пару раз, и уж точно никогда не вот так, на людях. Он ломается у нас на глазах, и каждый атом, из которого состоит мое существование, кричит о том, чтобы пойти и утешить его. Но я не могу. Как бы ни хотелось – не могу. Это уже не моя роль. Это теперь ее задача. Так что мне остается только стоять и смотреть, как самый сильный, самый достойный человек из всех, кого я знал, рушится на моих глазах.