Орудья мрака
Шрифт:
Однако протестант даже не попытался подняться. Грейвс, не утруждаясь ответом, развернулся и пошел своей дорогой. Впрочем, путь он проделал напрасный. Суд окружили мятежники, и протиснуться сквозь толпу было невозможно. Некоторых бунтовщиков, бушевавших прошлой ночью, арестовали, допросили и бросили в Ньюгейтскую тюрьму до судебного разбирательства. Сквозь толпу Грейвсу удалось разглядеть красные мундиры — на ступенях, охраняя вход, стояли солдаты.
— У меня дело об убийстве! — заявил он. — Мне нужно поговорить с судьей!
Те, кто стоял поблизости, повернулись, чтобы оглядеть его с головы до ног.
— Убийство будет, если они осудят заключенных. Истинных протестантских героев, всех
Грейвс попытался шагнуть дальше, однако злобный человек, в два раза превосходивший его ростом, оттолкнул юношу назад.
— Убирайся отсюда, мальчишка. Твое дело подождет.
Грейвс снова попытался пройти, но тот же самый человек со всей силы завел его руку за спину и с ужасающей интимностью прошептал на ухо:
— Поможет ли твоему делу, если толпа разорвет тебя на мелкие кусочки? Говорю же — убирайся!
Юноша крадучись выбрался из толпы, утешая себя лишь одним — тем, что прошлой ночью сказал ему господин Чейз, и отправился договариваться со священником кладбища святой Анны. Тот оказался жалостливым, добрым человеком и поддержал мудрое решение сначала похоронить Александра, а затем, когда волнения в городе улягутся, обратиться к коронеру.
Грейвс ненадолго заглянул в собственное жилище, комнату в одном из наименее сомнительных домов поблизости от Семи Циферблатов, [15] чтобы переодеться — на вчерашней одежде (во всяком случае так казалось юноше) была заметна кровь его друга. Надевая свежее, юноша задержался у рябого запыленного зеркала. И решил, что больше не выглядит таким уж молодым человеком. Конечно, багровая рана на лице по-прежнему была свежей, однако меньше всего он узнавал свои глаза — в них поселилась подавленность.
15
Семь Циферблатов — перекресток семи улиц в лондонском районе Вест-энд. В центре площади стоит колонна с шестью циферблатами солнечных часов, служащая стрелкой для седьмого (наземного) циферблата. В конце XVIII в. район облюбовали бродяги и преступники, и вплоть до начала XX в. он считался трущобным кварталом.
Оуэну Грейвсу шел всего двадцать второй год. Три года назад он приехал из провинции, из Костуолда, где находился дом его отца, твердо решив, что сможет зарабатывать в Лондоне собственным пером. Это повлекло за собой разрыв с семьей, изо всех сил старавшейся вести аристократический образ жизни на доходы священника и надеявшейся, что Оуэн сможет достигнуть успехов в правоведении. Однако он оказался романтиком. Эти три года юноша с трудом кормился и одевался на то, что зарабатывал своим пером, и пусть его статьями часто восхищались, большого дохода они не приносили.
Лучше всего он писал о музыке и предлагал свои краткие сообщения газетам, которые развлекали столицу и уведомляли читателей о новостях, однако издатели часто бывали недовольны, что, несмотря на прекрасный слог, юноша писал о самой музыке и о том, насколько она его поразила, вместо того чтобы привести список светских персон, присутствовавших на концерте, и описать их манеру держаться и одеваться. Часто он пытался объединить то, что от него требовалось, и то, что считал важным сам, сообщая, например, что один из любимцев haut tonбыл особенно пленен такой-то мелодией из такого-то произведения. Этот трюк сослужил ему хорошую службу, а поскольку те, кого он наделял собственной восприимчивостью к музыке, редко ему противоречили, он умудрялся жить за счет своих статей. Правда, едва сводя концы с концами.
Оуэн с малолетства любил музыку. У его матушки было красивое сопрано, однако она рассталась с профессией певицы, чтобы выйти замуж
Три года назад Грейвс прибыл в город и повстречался с Александром на одном из первых столичных концертов в своей жизни. Исполнение захватило его настолько, что он не смог удержаться и в перерыве поделился радостью с джентльменом, сидевшим рядом. Он принялся расхваливать произведение, которое любил его сосед, а потому оценку Грейвса выслушали с пониманием.
Александр был гораздо старше Оуэна и в первые месяцы заменял ему отца, ободряя юношу и давая советы, даже несмотря на то, что рана, нанесенная потерей супруги Элизабет, была еще свежа. Взамен Грейвс подарил другу свою любовь, преданность, воодушевление и энергию. Жилище Александра стало для него вторым домом. А дети друга заменили младших брата и сестру, коих у него никогда не было. Их болтовня помогала юноше забыть о собственных страхах и неудачах, а в Александре он обрел наставника, вознаграждавшего его доверием и верностью. Теперь пришла пора отработать то, что ему так щедро дарилось.
Лишь большим усилием воли Грейвс заставил себя снова покинуть свое жилище. Прежде чем уйти, он немного подвигал разбросанные страницы своих сочинений по рабочей поверхности стола, как ребенок, окунающий в пруд купальницы, и, сам не зная почему, задумался о том, когда он сможет вернуться сюда и каким человеком снова поднимет щеколду на этой двери.
Харриет не испытала ни малейшего удовольствия при мысли о том, что нынче утром ей придется посетить леди Торнли. Этот визит покажется хозяйке замка необычным, и Харриет стало немного не по себе оттого, что подобное предприятие может вызвать сомнение в ее поступках.
Цель визита была неясна даже ей самой. Она знала, что хочет показать замок Торнли Краудеру и понять, почувствует ли он ауру распада, ту, что ощущает она сама, однако подобное начало всестороннего расследования обстоятельств, приведших покойника в рощицу на холме, казалось ей неосновательным. Она так и сказала Краудеру, предлагая нанести этот визит, но, услышав, что он считает подобное поведение правильным, успокоилась.
— В моей работе, госпожа Уэстерман, часто приходится начинать с широкого рассмотрения вопроса, — сказал он, — до тех пор, пока не отыщутся особенности, а за них уже можно ухватиться. У вас есть подозрения, не подлежащие словесному выражению. Нам должно осмотреться, имея в виду эти ощущения, и понять, сможем ли мы нарастить мясо на кости наших доводов. Что же до самого визита, возможно, местная знать просто-напросто предположит следующее: вы гордитесь тем, что выманили меня из уединения и теперь водите тут и там, словно леопарда на цепи.
Харриет не представляла себе, как можно сравнить худощавого и сухопарого Краудера с леопардом, однако эта метафора рассмешила ее и придала смелости.
Два семейства давным-давно свели общение к обмену любезностями через слуг. Рейчел посчитала своим долгом присоединиться к сестре и Краудеру, а Харриет, хоть и была рада этому с точки зрения приличий, чувствовала себя почти жесткосердной, рассказывая анатому о том, что ей удалось выспросить нынче утром у маленькой швеи. Они ехали в экипаже к главным воротам замка Торнли, и Харриет, рассказывая, то и дело поглядывала на бледный профиль сестры, однако Рейчел казалась непреклонной: она упорно разглядывала проносящиеся мимо пейзажи и делала вид (во всяком случае в тот самый момент), что ничего не слышит.