Орбинавты
Шрифт:
Орокови помог старому Сейбе подняться на ноги. Это был негласный знак окончания встречи.
— Белолицые смертны и мстительны. — Мануэль заговорил быстрее. — За убийство своего человека они будут мстить беспощадно. Как они и делали на Гаити. Арасибо и другие наши рыбаки тринадцать лет назад слышали страшные истории от тамошних таиноо том, как белолицые подавляли их восстание. Именно тогда добрые люди с Борикена почти перестали туда ездить и обмениваться вещами.
Присутствующие вставали
— С этого времени бехике селения Коки будет Орокови, — возвестил он. — А я буду только лечить людей.
Все, кроме Орокови, для которого это не было неожиданностью, удивленно воззрились на него.
— Я вам уже говорил, насколько ревниво относятся пришельцы к вопросу почитания богов. Поклонение любым богам, кроме их Бога-Отца, Иисуса и Девы Марии, они считают очень дурным занятием, с которым необходимо бороться. Поэтому, если они будут считать, что я бехике народа таино, они никогда не станут прислушиваться к моим словам! Другое дело — лекарь, человек, исцеляющий других людей. Таких они уважают.
— Это же одно и то же! — воскликнул Лисей, и другие поддержали его одобрительными восклицаниями. — Кто еще может лечить людей, кроме бехике?!
— У них это не так. Их бехике, которые называются священниками, очень редко занимаются лечением. А их лекари редко бывают священниками.
На этом и расстались. Мануэль не знал, насколько таиноусвоили и запомнили все, что он им поведал, но больше размышлять о подготовке островитян к встрече с кастильцами он не мог. Ему надо было теперь подумать о предстоящем на днях визите в область Гуания, где располагались все три селения, дона Хуана Понсе де Леона, которого направил на Борикен губернатор Эспаньолы Николас де Овандо. Судьбы людей коки и других таинона острове напрямую зависели от того, какое направление примут действия этого конкистадора.
В день, когда должны были прибыть кастильцы, с самого утра царила духота, разразившаяся к середине дня настоящим потопом с грохотом громов и сверкающими, раскалывающими небо надвое молниями. Когда ливень прекратился и все вокруг стало быстро подсыхать, жители деревни растянули хлопковые навесы, укрепив их на ветвях деревьев между хижиной нитаино и площадкой батей.
— Давно я не слышал твоей флейты, Равака! — приветствовал Мануэля Арасибо, руководивший всей этой подготовительной суетой. — Когда ты играешь, птицы в лесу умолкают, чтобы послушать тебя.
— Добрый друг! Пусть надежда навсегда сотрет слезы с твоих глаз! — ответил Мануэль, приветливо оглядывая человека, который когда-то спас его от воинов Каонабо. Арасибо было тридцать пять лет, и к шраму над правой бровью прибавилось множество морщин. Теперь, когда он улыбался, ощущение заговорщического подмигивания стало еще сильнее.
— Но если на глазах нет слез, то как же в сердце
— Да, и он будет хорошим бехике, — подтвердил Мануэль.
— Люди беспокоятся. Они привыкли, что ты всех лечишь и от многих отводишь несчастье еще до того, как оно успевает произойти. Сможет ли Орокови заменить тебя?
— Успокой людей, Арасибо. Я буду продолжать лечить людей, но не буду изготавливать семи и руководить кохобой.
Арасибо отошел к остальным, чтобы помочь им установить под навесами деревянные настилы для гостей. Для предводителя белолицых был развешен удобный гамак. Среди работавших был и старший сын Мануэля. Фелипе-Атуэй всеми силами старался не показывать усталости, чтобы не уступать взрослым. Благодаря высокому росту Атуэй выглядел старше своих четырнадцати лет.
— Любуешься сыном? — Зуимако подошла к Мануэлю сзади и прижалась к нему. Вслед за ней появилась Росарио-Наикуто, держа на руках маленького Алонсо-Мабо. Наикуто была на полтора года младше Атуэя.
— Да, — признался Мануэль. — На него приятно смотреть. Ладный парнишка.
— Как и его отец.
— А сестра у него — настоящая красавица! Как ее мать. — Второй рукой Мануэль привлек к себе Наикуто. Глаза дочери вспыхнули радостью.
— Скоро увидишь людей своего народа. Как давно ты мечтаешь об этом? — спросила жена.
— Я уже давно не мечтаю об этом. Мой народ — люди коки. А не видел я белолицых уже очень много лет.
— Ты, наверное, скучаешь по своей стране.
— Я скучаю по матушке. По отдельным людям, — помешкав, признал Мануэль. — Ты права, по стране тоже.
— Что бы ты хотел увидеть, чего здесь нет, отец? — спросила Наикуто, опуская трехлетнего брата на землю. Мабо побежал под навес к Атуэю, но тот был занят и не замечал малыша.
— Конечно, повидать свою мать, твою бабушку.
— Это понятно. Скажи, чего еще тебе хочется! — присоединилась Зуимако к просьбе дочери.
Мануэль ответил задумчиво, загибая пальцы:
— Трогать лед. Смотреть на снег. Ехать на коне. Слушать орган в соборе, когда кажется, что собор — это корабль, плывущий в пространстве гудящих звуков.
Все эти слова — «лед», «снег», «конь», «орган», «собор» — Мануэль говорил по-кастильски. Глядя на лица слушательниц, он рассмеялся:
— Я все равно не могу вам объяснить, что это все означает.
— Не надо все. — Наикуто унаследовала от матери ее склонность к буквальному пониманию высказываний отца. — Объясни что-то одно. Что такое «лед»?
— Когда становится очень холодно, вода замерзает и становится твердой.
— Твердой?! — почти одновременно воскликнули жена и дочь.
— Здесь так холодно никогда не бывает. Поэтому я и сказал, что не могу объяснить.
— Твердая вода?! — воскликнула Наикуто. — Как это должно быть красиво! Это похоже на стекло?