Оператор
Шрифт:
— Дави! — крикнул кто-то с той стороны.
— Сам дави, — ответил Гера и бросил дым под щит.
Там закашляли.
Я вылетел вперёд, ухватил край щита и дёрнул на себя. Тяжёлый, сволочь. Но по рельсе пола пошёл. Хватило, чтобы открыть угол.
Ильич добил третьего, который уже лез следом.
— Назад! — рявкнул Борисыч. — У них резак ещё!
Мы откатились ко второму повороту. Вовремя. Через секунду в прожжённый проём влетела термобанка. Вспышка лизнула первый излом
— Вот теперь я точно их не люблю, — сказал Гера.
— Ты и раньше не любил, — отозвалась Вера.
— Раньше просто недолюбливал.
Связь внутри сектора зашипела. Потом ожила голосом Лизы:
— Тёма, ты меня слышишь?
— Да. Говори.
— Мама пошла по мягкому выводу. Начались скачки. Марина говорит, ещё пятнадцать минут. Отец просит тебя сюда на минуту. Срочно.
Я коротко переглянулся с Борисычем.
Тот понял сразу.
— Иди. Я тут подержу.
— Справишься?
— А ты как думаешь?
— Думаю, да. Но не расслабляйся.
— Иди уже.
Я побежал назад.
В сердце сектора воздух был другой. Жаркий. Натянутый. Будто весь зал ждал чего-то плохого. Мать всё ещё сидела в кресле, только пальцы у неё теперь чуть двигались. Глаза под веками тоже.
Марина работала быстро. Руки у неё летали по панели, как у пианистки.
— Если ты пришёл постоять и посмотреть, иди обратно, — сказала она. — Если пришёл по делу, говори.
— Отец меня звал.
— Тогда вот он. Только не трясите мне тут никого.
Отец лежал уже не у стены, а на старой каталке. Кто-то догадался подтащить. Он был бледнее, чем пять минут назад.
— Что случилось? — спросил я.
Он протянул мне маленькую пластину. Старую. Почти стёртую.
— Нашёл в боковом архиве, пока ты бегал. Там имя.
— Чьё?
— Того, кто сейчас тебе написал “я верю”.
Я посмотрел на пластину.
Там стояла пометка служебного канала и короткая подпись.
Третий сектор. Куратор связи — Анна Романова.
Я не сразу понял.
Потом понял.
— Родня?
— Дочь, — сказал отец. — Или племянница. Не помню уже точно. Я её видел один раз давно. Девчонка была. Упрямая.
— Хочешь сказать, кто-то из семьи Романова слил нам поддержку?
— Хочу сказать, что наверху не все одной гнилью мазаны. Но с такими вещами не радуются раньше времени.
Лиза стояла рядом и слушала.
— Анна Романова, — повторила она. — Красиво. Прямо семейный подряд.
— Удобно, — сказал я. — Один держит ложь, другая, возможно, решила её поджечь.
— Возможно, — повторил отец. — А возможно, это крючок. Не бегите за ним сразу.
— И не собирался.
Марина резко сказала:
—
Мы заткнулись.
На панели пошла новая шкала. Белая. Ровная. Потом мать вдруг глубоко вдохнула. Так, что у меня самого плечи дёрнулись.
Лиза шагнула к креслу.
— Мам?
Марина вскинула руку.
— Не трогай.
Мать медленно открыла глаза.
Сначала пусто. Потом мутно. Потом взгляд зацепился за свет. За потолок. За Лизу.
И вот тут у Лизы сорвался голос.
— Мам… это я. Слышишь? Это я.
Мать моргнула пару раз. Лицо у неё дрогнуло, будто она пыталась вспомнить, как вообще двигаются мышцы.
— Лиза? — сказала она хрипло. Очень тихо. Но сказала.
У меня внутри всё просто обрушилось.
Лиза упала рядом на колени и схватила её за руку.
— Да. Да, мам. Я здесь.
Мать смотрела на неё, потом повернула голову ко мне. Медленно. С трудом.
— Тёмка…
Я даже ответить сразу не смог. Горло встало колом.
— Да, мам.
Она попыталась улыбнуться. Вышло криво. Слабо. Всё равно это была она.
— Ты… опять влез… куда не надо?
И вот тут меня пробило смехом. Коротким. Диким. Потому что это была самая живая фраза за весь этот ад.
— Ага, — сказал я. — Как обычно.
Лиза плакала молча. Просто слёзы шли и всё. Марина уже отцепляла последний контур с шеи матери и бурчала себе под нос:
— Хорошо. Нормально. Ещё чуть-чуть. Не дёргайся. Всё, тихо.
Отец закрыл глаза и выдохнул так, будто только сейчас разрешил себе поверить.
Снаружи снова грохнуло.
Сильно.
И почти сразу по внутренней связи ударил голос Борисыча:
— Тёма! Долго там ещё? У нас тут уже не весело! Они притащили сетевой лом и режут второй поворот!
Я вытер лицо ладонью. Сам не понял, когда глаза тоже стали мокрые.
— Минуту! — крикнул я.
Мать посмотрела на меня так, как раньше, когда я домой приходил с разбитой мордой и делал вид, что всё нормально.
— Что там? — спросила она.
— Гости, — сказал я.
— Опять?
— Ага.
Она слабо, но очень узнаваемо скривилась.
— Выгнать.
— Работаем над этим.
Марина помогла перевести её с кресла на каталку.
— Всё. Вывела. Но чудес не будет. Сама она сейчас не пойдёт. Давление гуляет, ноги ватные, голова после сна поплывёт.
— Живая — уже чудо, — сказал я.
— Это да. Но дальше руками.
Лиза тут же встала у каталки.
— Я с ней.
— Я тоже, — сказал отец и попытался подняться.
Марина на него посмотрела так, что он сел обратно.