Они брали Рейхстаг

Сбойчаков Максим Иванович

– Да ешьте вы, девчата. Иначе и слушать не будем, – уговаривали бойцы.

Но девушки не могли успокоиться.

– Проклятые фашисты! Весь магазин перерыли, а красного материала нигде не нашли! – воскликнула вышедшая из магазина последней высокая миловидная девушка.

– Зачем он тебе?

– Флаг бы сделали. И с ним бы по улицам пошли. Вместе с вами.

– Куда уж вам! В госпиталь на койки, а не в бой.

– Глядя на радующихся девушек, я как-то по-новому, глубоко и остро, вдруг понял, что наши лишения и жертвы, пролитая нами кровь были не напрасны, – серьезно закончил Чепелев.

– Освобождать

людей из неволи – что может быть выше и священнее этого подвига, Коля? – задумчиво проговорил комбат.

Зазуммерил телефон.

«Ага, комполка», – обрадовался Твердохлеб. Но нет. В трубку кричал Греченков: рота выходит к Шпрее, уже виден мост, можно ли перебираться на ту сторону? Комбат не разрешил и услышал недовольное покряхтывание в трубке. Понятно. Тоже кипит парень, не терпится. Но что поделаешь? Начальству видней.

Положив трубку, майор закурил, прошелся из угла в угол; под ногами хрустел битый кирпич. Где-то недалеко слышался треск автоматов, заглушаемый доносившимся со всех сторон гулом боя. Вновь зазвонил телефон. На этот раз – подполковник. Вызывал к себе. Твердохлеб отдал указания капитану Чепелеву и поспешил к Плеходанову. Он был уверен, что командир полка получил приказ о переходе в первый эшелон – голос у него был веселый, молодой. За войну Твердохлеб хорошо изучил своего командира, по голосу безошибочно определял его настроение.

– Значит, будем брать рейхстаг!

Ординарец Иванов следовал за комбатом. Дворами прошли уже квартала полтора, скоро должен быть КП полка. Майор свернул вправо, чтобы выйти на улицу Моабит, сориентироваться. Немного задержался на углу. Хоть здесь уже основательно поработали батальоны, осторожность не мешает. Вроде тихо. Прижимаясь к домам, пошел по улице. Миновали один дом, второй, подошли к третьему. Вон в том, сером, с сохранившимся шпилем – КП полка.

Неожиданно раздались выстрелы. Твердохлеб покачнулся, сделал несколько шагов и упал на тротуар. Ординарец подскочил к нему, подхватил и внес в подъезд, о ступеньки которого также звякнуло несколько пуль. Но Иванову сейчас не до них, его испугал комбат – тяжело обвисло его тело.

На лестничной площадке припал к груди комбата, но биения сердца не услышал. Прижал ухо еще плотнее и почувствовал теплую влагу на щеке. Поднял голову, провел по щеке ладонью – она в крови. Широко раскрытыми глазами глянул на комбата. Лицо белое, левый бок шинели побурел. Ординарец схватил руку – холодна, отпустил – она безжизненно упала на цементный пол…

Подполковника Плеходанова удивляла задержка Твердохлеба. Два комбата, Давыдов и Логвиненко, уже доложили о состоянии своих батальонов. У Давыдова изрядные потери. Подполковник мысленно прикидывал, за счет чего можно пополнить батальон, но не находил резервов. Комдив тоже ничего не обещал.

«Почему же задерживается Твердохлеб?» Этот вопрос начал всерьез беспокоить Плеходанова, и он, сам того не замечая, произнес его вслух.

– По пути в хозвзвод мог заглянуть, – высказал предположение Давыдов, поняв состояние подполковника.

Плеходанов не возразил, но подумал, что Твердохлеб слишком дисциплинирован, чтобы делать что-то по пути, когда его вызывает командир. Может, позволил

себе это, находясь во втором эшелоне?

Тревогу усилил офицер связи лейтенант Ташкентбаев. Вошел, сильно хромая, и, передав пакет от комдива, опустился на пол. На улице его ранило, недалеко от КП. Плеходанов вызвал санинструктора и распечатал пакет. Тянуть больше нельзя. Он начал отдавать приказания комбатам. В это время и вбежал Иванов – бледный и взволнованный, с тремя автоматами на плече.

– Товарищ подполковник, майор Твердохлеб убит, – произнес он.

Командиры вскочили и окружили ординарца, докладывавшего подробности.

Наконец Плеходанов пришел в себя.

– Откуда стреляли, не заметил?

– Выследил я все-таки эту сволочь, отомстил за майора.

Солдат снял с плеча комбатовский и немецкий автоматы, поставил в угол.

Плеходанов отпустил ординарца, поднял на комбатов ставшие сразу печальными глаза, вздохнул и, остановив взгляд на Давыдове, сказал:

– Принимайте первый батальон, Василий Иннокентьевич, и включайте в него остатки своего. Полк будет действовать в двухбатальонном составе. Комдив переводит нас в первый эшелон. Поэтому… В общем, взгляните-ка сюда, – склонился он над планом города. – От швейцарского посольства свернете вправо по набережной, овладеете вот этим зданием. Это министерство внутренних дел. А от него через площадь – рейхстаг.

Давыдов тряхнул своей шевелюрой, с сияющим лицом воскликнул:

– Значит, посчастливилось нам!

2

Дом швейцарского посольства сразу взять не удалось, На помощь Неустроеву пришел батальон Клименкова, а вслед за ним и батальон Самсонова из дивизии А. П. Негоды. И все-таки положение оставалось напряженным. Все три батальона были ослаблены уличными боями, особенно два последних, и в этом заключалась одна из главных причин задержки. Схватка внутри дома, правда, уже подходила к концу, надо было главным образом отбивать контратаки гитлеровцев, предпринимавшиеся с ближайших улиц. Все это сковывало, не давало возможности устремиться к правительственным зданиям. Неустроев нервно курил. Гусев рассуждал вслух:

– Понятно, этот дом у них вроде обруча, скрепляющего центральный квартал. Потому и держатся за него изо всех сил…

«Так-то оно так, но с чем пойдем дальше?» – думал комбат, то и дело получая сообщения о новых потерях. Вышел во двор. «Уже стемнело, а рассчитывали…» Чей-то топот отвлек его от тяжелых мыслей. Бежали от моста, – значит, свои. Так и есть. Через некоторое время узнал Давыдова.

– Вася! – крикнул радостно. – Наконец-то!

– Чего вы застряли тут? – осуждающе выпалил Давыдов.

– А вы чего отсиживались там? – задетый тоном друга, ответил вопросом Неустроев.

Подбежал капитан Чепелев, и Давыдов, словно не слыша вопроса Неустроева, задал новый:

– Где нам лучше занять позиции?

– Вон в тех крайних подъездах. Оттуда контратакуют, – указал Неустроев на правую часть здания.

– Направляй туда людей, Коля, – сказал он Чепелеву и только после этого ответил на вопрос Неустроева. – На той стороне, Степа, не отсидишься – добивали там гитлеровцев, засевших в домах… Твердохлеб вот погиб, теперь я и за него, и за себя.