Ольф. Книга вторая
Шрифт:
– Антоха ее брат. С Филькой он не разлей вода.
Помолчали.
– Эккоми.*
*(Вот и я)
В рубке словно цветной фонарик включили. Это явил миру свет воскресший источник оптимизма – обаятельная Челеста. Она увидела, что я разговариваю телефону, ладонь виновато накрыла рот, и легкая фигурка опустилась на другой край постели.
Я продолжил:
– Еще. У меня интересный диск в руках. Не подскажешь, как тебя в актеры занесло?
Игореху взорвало:
– Откуда?! Я весь тираж выкупил и уничтожил! Из-за этой пакости – друг подработать
– Успокойся, где взял, там уже нет. Это, как понимаю, был последний. И его тоже больше нет.
Уперев в коленку, я переломил диск.
Взгляд машинально упал на следующий. Язвенный кысь, ни крота в твой колодец… Снова знакомое лицо. Вот, значит, на кого ссылалась Сусанна. А я думал, что у нее знакомых Наташ как ворон на помойке.
Сей выкидыш неуклюжего арт-хауза именовался «Студенки». Название – большими буквами на фоне разверзшейся… скажем, Наташи. Обрамленной… особо выдающимися частями представителей всей творческой группы. Глупо хихикающая мордочка Наташи составляла малую часть композиции, взор привлекала не сама Наташа, не ее безумно выпяченная «композиция». В глаза бросалась вторая девушка с той же обложки. Мне она была неизвестна, но яркое запоминающееся лицо неуклонно возвращало к себе из прочих ландшафтов. Я никогда не видел эту девушку, мы никогда и нигде не пересекались, это точно, иначе я бы запомнил. Такие лица не забываются.
Гладкая кожа. Изогнутые крылья бровей. Зовущие скулы. Предупреждающие о жесткой страстности чуть прикушенные губы. Она могла бы стать усладой глаз и тела какого-нибудь султана, ценителя гениальности женской красоты. Глядя в объектив камеры, она мечтала о чем-то подобном – быть царицей любви и повелевать мужчинами, для чего и пользовалась дарованными природой возможностями.
Гибкая спинка. Проворные руки. Жмущиеся друг к дружке вкусные полусферы. И лицо – непохожее на постные физиономии прочих героев, старавшихся изобразить страсть. Или хоть что-то.
Этот диск я отложил к компромату на Сусанну. Пусть полежит. Авось, не пригодится.
Игореха осведомился:
– Я слышал треск. Это он?
– Да. Забудь. Пусть прошлое остается в прошлом.
– Спасибо. – Сержант вдруг приуныл. – Я соврал. Не из-за фильма меня Полина бросила. Из-за паскудника, которым интересуешься. Участие в тех съемках… – Раздался звук, будто собеседник сплюнул. – Оно было поводом. Она… Они все в него влюбились. Как такое может быть?
– В жизни все может быть, по себе знаю, – констатировал я, чтобы что-то ответить. – Видимо, знал парень ключ от женского сердца, слова умел подобрать, впечатление произвести. Ухаживать, наверное, не забывал. Любовь, ее же надо завоевывать, а потом защищать.
– Все-таки его не убили, – протянул сослуживец задумчиво. – Антоха сказал, они раздели его, чтобы не удрал и чтобы помучился. Ну и просто поиздеваться. Простительно же, после всего, что тот натворил?
– А одежду – в реку?
– А его – в сторожку. Привязали, заперли, раз в несколько дней кормить ходят.
– ХодЯТ?! То есть…
– Говорят, что до сих пор ходят. Спрашивали, не изъявлю ли желания показательно наказать или не проявлю ли какой фантазии
– Километров в пяти, говоришь? По течению или…
– Вверх.
– Ясно. Пока.
Палец вдавил «Отбой» и не отрывался, пока телефон не выключился полностью. Я обернулся к Челесте.
Умаявшаяся и успокоившаяся, она спала в своем углу. Правильно, спи, моя маленькая. Пусть тебе снится все самое прекрасное и приятное. Я охраню ажурные переплетения сна от вторжения прокисшей действительности. Любым путем спасу вытканный подсознаньем призрачный мир от угроз и несчастий. Во сне и наяву. Я – твой страж. Нет, твой рыцарь. До сих пор бездарный и неумелый, отныне я изменюсь. Ничто больше не потревожит твой сон. И твою жизнь. Я сказал.
Лев Толстой заметил однажды, что большая часть мужчин требует от своих женщин достоинств, которых сами они не стоят. Может быть. Я не требую от тебя, милая и непонятная итальяночка, ничего сверх того, что ты даешь мне сама, а это столько… Не передать словами. Мне стыдно за себя, неумеющего отблагодарить равноценно.
Я вытянулся на своей половине кровати. Не спалось. Челеста лежала рядом, окутанная невидимыми миражами. Подрагивала во сне. Ее кожа волшебно мерцала и переливалась. По пульсирующей жилке на шее было видно, как бьется сердце – спокойно, дремотно, никуда не торопясь.
Ночь. Будуар ака постель, то бишь кровать. В глазах – звезды. В теле – гармония. В мыслях – ясноокая жрица Альфалиэля, с которой светло. Рядом – та, без которой темно. Вот ведь, ежик мать его бегемотиков. Мне хотелось быть с обеими. Честно. Брысь дурные подозрения – не вместе. Просто с каждой из них.
С Полиной – как ни с кем и никогда. Она – Эверест, на который мне никогда не взобраться своим ходом.
С Челестой… тоже. Она – мой перпетуум мобиле, шило, что не дает почивать на лаврах. Это мой ребенок, о котором нужно заботиться, и мать, переживающая за каждый шаг. Моя богиня и забавный ручной зверек. Принцесса и… просто друг. Друг, за которого в огонь и в воду.
Веки устало закрылись. Злодей Морфей размыл сознание, как чернильную кляксу водой. Перед глазами вставали образы, один другого прелестней.
Челеста.
Полина.
Сусанна.
Тьфу, вспомнил на свою голову. Прочь, нечистая.
Сон сняло, как платье куртизанки. Я перевернулся на другой бок. Вот, так-то лучше. Хррр…
Снова разбудило чувство опасности.
– Челеста?
Я отшатнулся. Тонкие руки держали маникюрные ножнички, которые мы купили в Париже.
– Ми скузи, Ольф. О волюто тальяре квесто капеллино…*
*(Прости. Я хотела срезать этот волосок)
Маленький пальчик указал на мое ухо.
Волосок. Я иногда сам срезал. Если вспоминал.
– Не надо. – Я ласково отвел руку с ножницами. – Сам. Потом. Спи.
– Комэ воррэй сапере тутта ла верита ди тэ…* – прошептала Челеста, отворачиваясь.
(Как бы я хотела узнать всю правду о тебе…)
Глава 4
– Одджи э иль мио комплеанно. О венти анни.*