Охота за тенью
Шрифт:
– И тебе не жалко бедных зверушек, которых убивают ради того, чтобы съесть!?
– А тебе жалко мышь, которую поймала кошка?
– Да при чем тут...
Такие разные - и поэтому никогда не могли спокойно сидеть, находясь в пределах видимости. Я, выросшая относительно в центре материка, особых претензий не вызывала, и обычно помалкивала, под их вечные споры. Всегда интересно послушать, как два одинаково умных человека, которым образование не позволяет решать споры мордобоем, пытаются не просто переспорить, а переубедить оппонента.
Девушка замялась, прожевывая что-то,
– Ради пропитания - это одно. Это жестко, но это естественный ход вещей. Совсем другое - это убивать животное не ради пропитания, а ради забавы, или чтобы украсить себе воротник. Вот это жестоко и бессмысленно. Никогда не понимала этого мужского увлечения охотой, когда одного-трех зайцев загоняет куча всадников со сворой собак!
– Ну начинается, теперь всю жестокость мужчинам приписала!
– ворчит парень, ворочаясь и укладываясь поудобнее. Решает обнаглеть, и взбивает мешок под головой как подушку. Как будто у него удается долго лежать на одном месте, когда он спорит с Сарэа. Нет-нет и норовят оба усесться лицом к лицу.
– Под одну гребенку я же всех не равняю - невнятно отвечает девушка с набитым ртом, отряхивая крошки с колен.
Виктор аж подскакивает.
– Чего это ты там ешь? У нас же еще утром последний хлеб закончился!
– А мне купец печенья дал, за красивые глаза - ехидно чавкает она. Я, подтверждая ее слова, умиротворенно вздыхаю - мне это печенье уже не лезло.
– А твой бог велел делиться!
– возмущается северянин.
– Я тут почти с голода умираю, а она уминает сладкое за обе щеки!
– Мой бог - сказал делиться, а откуда я знаю что сказал твой? Может, он сказал, что принимать дары это слабость и смертный грех? Я ведь понятия не имею, во что ты там вообще веришь.
Он с притворным потрясением ахает:
– Да ты никак упиваешься своим невежеством!
И пока она замялась с ответом, молниеносно выхватывает сверток со сладостями.
Возмущенный возглас и треск - два будущих охотника начали великую битву за владычество над выпечкой...
...Я открыла глаза, проводив глазами одинокую сосну на пригорке, уплывшую назад. Подняла взгляд на верх телеги, хотя понимала, что никого там на самом деле нет.
Из спутников у меня вампир и дух, принявший облик ястреба, я направляюсь в Тавер, чтобы расследовать собственное убийство, а услышанный только что диалог состоялся как минимум лет семь назад.
Я медленно подняла руки перед собой и начала медленно загибать пальцы, пока воспоминание не потускнело.
Кто важные мне люди? Кому я могу доверять безоговорочно, и о ком иногда вспоминаю, оставаясь наедине с ночным лесом и костром, думая: как они там?
Сарэа. Ближе, чем родная сестра. Мы прошли с ней обучение с первого дня и до последнего. Даже метку получали в один день. Наставники привыкли видеть нас вместе, так и поминали "наши девочки".
Виктор. Тоже проходил обучение со мной. Я помню, что сначала было четверо, но Дарис не дожил до получения метки. Виктор остался единственным нашим с Сарэа ровесником. Родным братом я его, наверное,
И Маркус.
Я до сих пор не помню лицо, но именно этот человек заменял мне отца. Но кем он был, и каким он был? Только имя и воспоминание о голосе...
Я покосилась на ястреба, кружащего наверху и собравшегося на очередную охоту. Уж он-то мне точно ничего не расскажет. Помощничек...
– Что-то прикидываешь?
– полюбопытствовал Лаурен. Он лежал чуть выше, на боку, опираясь о локоть.
– Вспоминаю семью.
– Отрешенно отозвалась я, глядя только на три загнутых пальца.
Мало у меня близких людей.
– О. Это важно. Хорошо, что вспоминаешь.
Я повернула голову в его сторону. Рассеянный взгляд музыканта ушел куда-то за горизонт, и сознание наверняка пребывало там же. Легкий ветер трепал темные волосы, солнечный свет лег на лицо, обрисовав черты лица, знакомые еще в прошлой жизни. Может, он не так уж сильно изменился? Может, я сейчас вижу его прежнего. И та враждебность только напускная.
– А что с твоей семьей?
– тихо спросила я.
– Ты говорил, тем жрецам нужен был кто-то без родных.
– Я по глупости своей признался одному из них, что семья осталась далеко. И у меня с ними нет постоянной связи. Но мои родные живы-здоровы.
– На его лице появилась теплая улыбка, но медленно угасла.
– И они еще многого не знают.
– Думаешь, для них что-то изменится?
– Я не знаю. Даже не хочу думать.
Он опустил взгляд на свою ладонь, повернул ее другой стороной, словно изучая заново посветлевшую кожу и белесые, крепкие ногти. Снова взглянул на меня.
– А как думаешь ты?
– Я не могу сказать, что многое в тебе поменялось. Просто появились иные возможности. Но я тебя почти не знала, и не помню. Родным лучше судить о таких вещах. Может, они наоборот, обрадуются, что ты выжил, и неважно, как именно. Смотря какие у вас были отношения.
– Они семья, и этим все сказано.
– Тихо произнес Рен, и задумчиво посмотрел вдаль. Взгляд снова затуманился.
– Мне говорили, что кем бы я ни стал, все равно останусь для них сыном и братом. Но тогда речь шла только о выборе моего основного занятия.
– Они не хотели, чтобы ты становился скрипачом?
Он качнул головой.
– Это отец помог мне выучиться. Сам по молодости увлекался музыкой. Они с мамой вовремя заметили во мне такие же способности. Подняли старые связи, чтобы найти хорошего учителя. Всю свою жизнь буду им за это благодарен.
Рен на миг прикрыл глаза, улыбнувшись так, словно увидел родительские лица. И продолжил вспоминать.
– ...У нас был старый, но большой дом с пристройкой для таверны, в два этажа. Рукой подать до от местных горячих источников. И несколько лет мы ютились в паре небольших комнаток внизу, пока остальной дом сдавался приезжим любителям подлечиться. Все ради того, чтобы оплатить мне обучение, а потом купить скрипку. Настоящую, такого класса, что знай разбойники ее реальную стоимость среди ценителей, наплевали бы на всякие приметы.