Огненные острова
Шрифт:
— Мне очень жаль, — сокрушённо сказал Агнус Серафине. — Просто мне кажется таким глупым бояться дара богов.
— Тогда не делайте этого снова, — ответила Серафниа. — И забудем об этом. — Она задумчиво посмотрела на него. — У вас серьёзные намерения по отношению к ней? Я имею в виду к майору Меча?
— Да. Но это относиться не только к ней, но и ко всем вам. — Он поднял лицо, переливающиеся всеми цветами радуги. — На моей родине принято хвастаться своими героическими поступками. Сделать это так, чтобы люди смеялись и в то же время были сражены — своего рода искусство. Такие рассказы сокращают длинные,
— Дело не в этом, — заметила Зокора из своего угла, прислоняясь спиной к стене каюты, в то время как Варош убирал посуду с сундука. — Не имеет значения, что кто-то кода-то сделал или не сделал. Важно лишь то, что он делает сейчас и будет делать в будущем. — Она снова взяла свою книгу. — Спросите Хавальда, он вам объяснит.
— Да, — весело сказала Серафина. — Объясни ему ты, Хавальд.
И Ангус тут же с нетерпением уставился на меня.
— Что ж… — промолвил я и в ожидании поддержки, посмотрел на Зокору. — Думаю, она, имеет в виду то, что остальные из нас уже какое-то время вместе и может положиться друг на друга.
Похоже, я правильно угадал, поскольку Зокора не посчитала нужным прервать своё чтение.
— А ещё в Иллиане всё немного иначе, чем на вашей родине, — сообщил Варош нашему северянину. — У нас считается вульгарным восхвалять самого себя. Для этого у нас принято платить барду, который будет делать это за нас.
— Даже если ты сам ещё жив? — удивился Ангус. — Барды существуют для того, чтобы воспевать подвиги тех, кто больше не может делать это сам!
— Преимущество в том, — со смехом ответил Варош, — что если подвиги преувеличены, можно свалить всё на барда. Тогда это лишь то, что сделал он, чтобы его песня лучше звучала и рифмовалась. Кроме того, у нас не верят даже десятой части того, что поётся в балладах. — Теперь он одарил улыбкой меня. — Спросите Хавальда, насколько преувеличены баллады на нашей родине. Он знает по опыту.
— Он? — удивился Ангус. — Он же сказал, что не умеет петь.
Я встал.
— Я поднимусь на палубу, — сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно и бросив сердитый взгляд на Вароша. — Что-то здесь слишком тесно.
На палубе я сразу обнаружил, каким сильным стал ветер.
«Снежная Птица» неслась по воде, как будто действительно могла летать. Носовые ударные волны пенились и блестели на солнце. Однако позади небо становилось темнее, и сгущались тяжёлые тучи.
Мы снова приблизились к берегу, Эльгата и Менделл стояли рядом со штурманом и рассчитывали новый курс. Теперь, когда были подняты все паруса, и «Снежная Птица» на большой скорости неслась по ветру, волны пенились, и весь корабль, будто вибрировал с каждой волной, море больше не доставляло мне проблем. То, из-за чего желудок поднимался вверх — были медленные движения.
Я остался стоять на свежем воздухе, прислонившись к фонарю на корме корабля, и предавался мрачным мыслям. На этот раз меня оставили в покое. Варош и Серафина вместе с Ангусом поднялись на палубу, но они держались в стороне и наблюдали, как Ангус занял место у руля.
Я сам едва ли мог судить
Остаток дня «Снежная Птица» продолжала лететь вперёд.
Иногда корабль так сильно кренился, что приходилось держаться, а к вечеру экипаж начал натягивать вдоль и поперёк веревки на палубе. Позади нас небо становилось всё темнее, и к тому времени, когда наступили сумерки, надвигающийся фронт чёрных туч приобрёл зловещие размеры. Само море становилось всё жёстче и жёстче, всё больше брызг поднималось вверх, и я полностью промок. Но я бы предпочёл что угодно, только не оставаться в каюте.
Когда наступила ночь, Эльгата воздержалась от зажигания фонарей. Теперь мы снова плыли достаточно близко к берегу, чтобы видеть сигнальные башни.
И в самом деле, вдалеке вскоре замерцал свет. Менделл записал длинное сообщение, показал его Эльгате, а та жестом подозвала меня к себе.
Мы спустились в каюту, и Менделл расстелил на столе карту. Остальные тоже с любопытством последовали за нами и молча наблюдали, как штаб-лейтенант указал пальцем на береговую линию Алдара.
— Это Теролхайм, — объяснил он. — Рыбацкая деревня, в которой живёт около восьмисот душ. Там есть старая крепость, которая охраняет устье реки. Сегодня утром, прямо на рассвете, деревня подверглась нападению с моря. Упоминаются добрая сотня солдат и огромная бестия, сошедшие на берег.
— Они пытались создать плацдарм? — напряжённо спросил Варош. Я внимательно окинул его взглядом, он всё ещё казался уставшим и вымотавшимся. Время от времени, я ловил его на том, как он хватается за бок и морщится от боли. Может его и исцелили, но старые раны тоже могут беспокоить.
— Нет, — ответил Менделл, но, кажется, был от этого не в восторге. — Они напали на деревню, убили всех, кто оказал сопротивление, а остальных захватили в плен. Затем они подожгли деревню.
— И что потом? — спросил я, когда он заколебался.
— Ничего. Здесь сказано, что они пробыли в деревне три часа и больше ничего не делали. Затем снова поднялись на борт и уплыли. Они даже отпустили выживших жителей деревни. Однако погибших было больше двухсот человек.
— Что делал гарнизон крепости? — спросил я.
— Ничего. Здесь упоминается, в крепости размещен отряд всего из четырёх человек. Они закрыли ворота и переждали нападение.
— Они не пытались дать убежище спасавшимся бегством людям? — озадаченно спросила Серафина.
— Очевидно, всё произошло так быстро, что никто даже не пытался бежать, — объяснил Менделл. — Они послали сообщение, но больше ничем не могли помочь.
Одно мгновение все молчали.
— А где мы вообще находимся? — спросил я.
Менеделл передвинул палец немного дальше на север.
— Здесь.
— Значит это деревня ещё впереди, — заметил я.
— Да. Мы проплывём мимо примерно через пол отрезка свечи. Но нам там больше нечего делать. Дома были сожжены, а мёртвых сельчан они забросили в колодец. Понадобится время, прежде чем колодец вновь станет чистым, а до тех пор там больше никто не сможет жить.