Одержимый

Торн Ава

Лицо Греты исказилось.

— Я осторожна.

— Я знаю. Я знаю, что осторожна. Но, пожалуйста… — Я сжала ее руки. — Используй ее скупясь. А если станет хуже, если тебе понадобится помощь, приходи ко мне. Есть и другие способы.

— Другие способы. — Она рассмеялась, горько и отрывисто. — Вы имеете в виду уйти? Куда? Сюда? Моя семья никогда этого не позволит — им нужны деньги из приданого. А если бы я сбежала, кем бы я стала? Мой муж может быть жестокой скотиной, когда пьян, но у меня хотя бы есть крыша над головой.

Эта

несправедливость камнем легла мне на желудок. То, что этот мир был устроен так, чтобы не оставить ей иного выбора, кроме как каждую ночь спать рядом с чудовищем.

Но выражение лица Греты смягчилось, когда она посмотрела на меня.

— Простите. Я знаю, что вы пытаетесь помочь. Вы сделали для меня больше, чем кто-либо. — Она высвободила руки и поправила шаль. — Я буду осторожнее с дозировкой. Обещаю.

— Пожалуйста. — Я хотела сказать больше, заставить ее понять всю опасность. Но какое право я имела читать нотации об опасности, когда сама вела безрассудную связь? Когда именно я дала ей это зелье. — Держись в тени, Грета. Не…

— Буду. — Она улыбнулась, и улыбка почти коснулась ее глаз. — Спасибо вам за все. За то, что увидели во мне нечто большее… чем просто еще одну грешницу, получающую по заслугам.

Она ушла прежде, чем я успела ответить, выскользнув обратно под послеполуденное солнце.

Я так и осталась стоять с корзиной яиц в руках. Ледяная тревога все еще сворачивалась узлом в животе. Мне следовало с самого начала отказаться помогать ей. Следовало знать, что так случится — что милосердие может обернуться чем-то опасным, что помощь может принести вред.

Но какой был выбор? Позволить ей страдать? Позволить мужу ломать ей не только дух, но и кости?

— Ты не можешь спасти всех, — тихо сказала Маргарета у меня за спиной. — И не можешь контролировать то, как они распорядятся оказанной тобой помощью.

— Я знаю. — Но это знание не стирало страх, который вновь прокрался в мое сердце.

Я отставила корзину и вернулась к работе, но то гнетущее чувство, что было раньше, немного притупилось. Снаружи церковные колокола зазвонили к Вечерне. Скоро я пойду к Генриху, и он прикоснется ко мне, и на какое-то время я смогу забыть о постоянной опасности.

На какое-то время я смогу просто желать, и быть желанной в ответ, и притворяться, что этого достаточно, чтобы сохранить нам обоим жизнь.

Глава 16

Генрих

Полная луна освещала вымощенную камнем тропинку, пока я спускался к монастырскому саду. Близилась полночь, но я знал, что она будет там. Она по-прежнему делала большую часть своей работы в тени, в темноте. Она все еще боялась.

Эта мысль пришла со вспышкой раздражения, удивившей меня своей

силой. Я стоял у калитки, наблюдая за ее работой, за тем, как ее руки двигались с уверенностью, которую она не проявляла больше нигде. Здесь, одна в темноте, она была уверена в себе.

На ней не было чепца. Ее длинные волосы мягко развевались, казавшиеся бледными в лунном свете. Мне нравилось видеть ее такой, и я знал, что не смогу ждать намного дольше, чтобы заполучить ее всю без остатка.

— Ты испортишь зрение, работая при лунном свете, — сказал я, входя в сад.

Она вздрогнула, едва не опрокинув корзину.

— Генрих. Я думала, ты пошел спать.

— Не спалось. — Я подошел ближе, наблюдая, как ее пальцы нервно скользят по тупому краю ножа. — Что собираешь?

— Корень валерианы. Для сна. — Она не подняла на меня глаз. — Фрау Вернер просила. Ночные кошмары ее мужа стали хуже с тех пор, как война подобралась ближе.

— Милосердие, но ты все равно собираешь это втайне.

Ее челюсти сжались.

— Так безопаснее.

— Безопаснее. — Я присел рядом с ней на корточки и вытащил веточку валерианы из ее кучки, растирая ее между пальцами. — Ты хотела сказать, трусливее.

При этих словах она вскинула взгляд, и я понял, что задел за живое.

— Я пытаюсь защитить…

— Себя. Ты пытаешься защитить себя. — Слова прозвучали резко, но я не стал их смягчать. Что-то жгло у меня в груди, что-то, что хотело хорошенько встряхнуть ее. — Ты помогаешь этим женщинам, но ведешь себя так, словно это грех, словно твои знания — это нечто постыдное, а не могущественное. Они могущественны, и именно это их пугает.

Она принижает себя. Делает себя ничтожной.

— Вот почему это опасно, — сказала Катарина напряженным голосом. — Ты знаешь, что они делают с женщинами, которые слишком открыто практикуют траволечение. Моя мать…

— Твоя мать отказывалась прятаться. — Я перехватил ее подбородок, поворачивая ее лицо к себе. — Она с гордостью заявляла о своих знаниях. Она помогала женщинам при свете дня, и да, за это они ее убили. Но она умерла свободной, Катарина. Она умерла самой собой. А не какой-то уменьшенной тенью, пытающейся незаметно проскользнуть через этот мир.

В ее глазах вспыхнул гнев. Да, наконец-то хоть искра непокорности.

— Она умерла с криками, в одиночестве на костре, на глазах у своей дочери. Прости, если я предпочитаю остаться в живых.

— Это не жизнь. — Я обвел рукой сад, ее разбросанные припасы, то, как она сгорбила плечи в тот самый момент, когда я бросил ей вызов. — Это выживание — и то едва ли. Ты могла бы сделать гораздо больше, если бы только перестала быть такой чертовски осторожной.

Скажи ей, — побуждало меня что-то внутри. — Заставь ее увидеть. Она растрачивает себя на осторожность, хотя могла бы быть великолепна.