Обвинители
Шрифт:
Вот почему Сафия Доната упомянула болиголов. «Но, конечно же, мы этого не делали», — проныл Негринус.
Слишком поздно. У него не было силы. Он был проклят.
«Боюсь, у меня нет выбора». Претор продолжал делать вид, что они с Негрином – равные цивилизованные люди. Он притворился, будто ему не нравится, что сенатора довели до такого. «Я услышал достаточно доказательств, чтобы разрешить дело против тебя. Отцеубийство – преступление, которое мы, римляне, ненавидим больше всех остальных. Человек знатного происхождения был убит в собственном доме. Возмутительно! Я готов созвать Сенат для суда».
Конечно, он временно прекратил издавать указы: «Метелл Негрин, соберись! У тебя серьёзные проблемы; тебе нужен лучший защитник, которого ты сможешь уговорить выступить за тебя». Ах, какая забава! Он хотел, чтобы суд стал развлечением для зрителей!
В последнюю минуту, когда Негрин вмешался, несомненно, из чувства вины, он содрогнулся. Он поднял голову и посмотрел магистрату прямо в лицо. «В чём смысл, претор? Я пропал, и мы все это знаем!» Его голос стал резким. «Я стою здесь, обвиняемый в убийстве моего отца — и моей собственной…»
Мать меня осуждает. Я — позор. Она просто хочет от меня избавиться.
«У меня не было ни единого шанса», — простонал он. «Никогда, никогда! Никто меня не защитит.
На этом процессе не будет справедливости!»
Я понимал, почему он так думал. Но дальше было хуже. Я предполагал, что, учитывая слухи о вражде между Пацием Африканским и Силием Италиком, Силий выступит в защиту Негрина. Но Силий также хотел, чтобы его осудили, чтобы опровергнуть предполагаемое самоубийство его отца. Так что оказалось, что Силий и Паций на этот раз объединились.
Даже претор, казалось, слегка смутился, объясняя ситуацию: «У меня есть ещё одно ходатайство против вас. Силий Италик тоже подал ходатайство. Я решил, что вам не обязательно присутствовать передо мной во второй раз, когда он будет представлять свои показания». После этого великодушия он повернулся к Паццию. «Через два дня мы перейдём к предварительному слушанию». Он снова посмотрел на Негрина. Как обычно, он объяснил: «Здесь я решу, кто имеет наибольшие права на обвинение. Я вынесу решение о том, кто может выдвинуть какие обвинения, и, возможно, вынесу решение о том, как будет распределена компенсация в случае вашего осуждения».
Пациус выглядел расстроенным. «Я требую права первого слова на суде!»
«Конечно, хочешь», — мягко ответил претор. «И Силий, конечно, тоже!» Дела уже не складывались в пользу Пациуса, хотя всё ещё решительно шли против Бёрди. У него не было друзей. Я сегодня пошёл с ним, но лишь для того, чтобы потребовать награду за его доставку.
Слушание закончилось. Пациус задержался, чтобы обсудить это с магистратом. Не скажу, что они собирались выпить и посмеяться над Негрином, но застоявшийся запах попустительства преследовал нас по безупречно чистым мраморным коридорам, пока я тащил обвиняемого по мрачному пути к выходу.
«Это еще не конец, чувак...»
«О да, это так». В его голосе слышалось полное смирение, хотя он был молчалив, чего не скажешь о прошлой ночи и сегодня утром. «Фалько, для меня это уже давно решено!»
Я видел, что он не собирался ничего объяснять.
«Послушай, Птичка, иди домой...»
Я остановился. Он посмотрел на меня. У него вырвался короткий вздох горькой улыбки. «О нет!»
Я вздохнул. «Нет».
Дом был
где находилась мать, которая замыслила это преступление, но намеревалась осудить его за него.
У меня не было выбора. Негринус потерял всякую надежду, и ему некуда было идти. Я отвёл его обратно к себе домой. Пока мы шли туда, меня охватило тяжёлое чувство, будто меня засасывает в бездонную чёрную лужу в отдалённых пустошах Понтийских болот.
Однако это, должно быть, ничто по сравнению с настроением мужчины рядом со мной.
XVIII
Братья Камиллус не обладали особыми познаниями, но у них были навыки, чтобы справиться с Негринусом: они стали тусовщиками, хотя по моему совету не стали его допивать допьяна. Мы хотели, чтобы он мог говорить. Они отвели его на мою террасу на крыше, где ночной воздух стал ужасно холодным. Они начали медленно пить, болтая ни о чём, словно дневные дела уже закончились. Поскольку их было двое, им было легко позволить ему выпить больше, чем им самим, при этом создавая видимость соответствия. Хотя он всё ещё чувствовал себя довольно трезвым, они решили, что холодно, и все спустились вниз, в гостиную, где дымные жаровни создали хорошую тёплую кружку.
Негринус задремал. Юстинус уже заснул, когда я решил присоединиться к ним. Мы все развалились, а на столе стояли почти пустые кубки с вином. У меня был свиток, который я не стал читать. Элиан, опираясь на мягкую подушку, бесконечно гонялся за маленькой молью, но в конечном счёте безуспешно, потому что ему было лень отрывать зад от ложа.
Было достаточно тихо, чтобы услышать шипение угля в жаровнях.
Где-то вдали плакал малыш Фавония. Я пнул Юстина, разбудив его. «Как Клавдия, Квинт?» Я добавил за Негрина: «Его жена вот-вот родит».
«Ничего не случилось», — чопорно ответил Джастинус. «Она сыта по горло. Я нервничаю… Твой уже родился, Пташка?»
Негринус покачал головой. «Полагаю, нет. Думаю, кто-нибудь мне подскажет».
«Кто-нибудь обязательно придет к тебе на техническое обслуживание!» — заверил его Джастин.
«Милый Квинтус ещё даже не отец», — лениво полюбовался брат, снова бросаясь на мотылька. «Но он усвоил правила… У тебя же пасынок, правда, Пташка? Как думаешь, ваши двое с ним поладят?»
«Конечно, они это сделают!» — перебил его Джастин, слегка невнятно произнося слова.
«В конце концов, их отцы — лучшие друзья».
Как мы и надеялись, Негринус был готов сказать больше обычного. Он сидел на диване, вытянув ноги, разглядывая свои туфли и размышляя о своей душе.
«Я люблю свою дочь. Я буду любить и новую. Они мои дети...»
Это не их вина».
Мы все сочувственно загудели.
«Они ещё совсем юны», — успокоил его Юстинус. «Им не нужно ничего знать, пока всё не пройдёт». Он тоже уставился в пол. Элианус обнимал подушку, застыв совершенно неподвижно. С тех пор, как они начали работать со мной, я научил их действовать синхронно, по крайней мере, играя с подозреваемыми. «Любопытно, правда?» — задумчиво произнес Юстинус. «Ты когда-нибудь мог это предвидеть? Когда был ребёнком? Ты был счастлив?»