Обретая дом

Лоурен Роу

Я не жду, что он это сделает. И мне всё равно. Я просто играю с ним. Провоцирую. Жду, чтобы он сказал или сделал хоть что-нибудь — что угодно, что даст мне повод нажать на этот чёртов спуск и покончить с этим кошмаром раз и навсегда.

— Да пошла она, эта Клаудия, — выплёвывает Ральф. — Врала она не меньше, чем была шлюхой. Надеюсь, Рейн не пойдёт в свою лживую, шлюховатую мамашу.

О, чёрт нет.

Ральф падает как подкошенный в кусты за спиной. С бешено колотящимся сердцем

я шепчу:

— Не смей произносить имя моей дочери своим поганым ртом.

Эхо выстрела ещё не стихло, когда до меня доходит, что я только что сделал. Дыхание становится поверхностным и рваным. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Я пробираюсь сквозь кусты к неподвижному телу, едва переводя дыхание, и когда подхожу ближе, становится ясно: Ральф Бомонт больше не жив. Он, как говорил мой дед, «отправился на вечный сон». Если точнее — его лоб теперь отлично подошёл бы в качестве подставки для карандашей.

Я в шоке от того, что попал ему точно между глаз — именно туда, куда целился. Я никогда не был отличным стрелком. Не безнадёжным, но и не гарантированным. Да и стрелять я не практиковался чёрт знает сколько. Честно говоря, это настоящее чудо, что я сделал идеальный выстрел именно тогда, когда это было нужно. Чёрт. А вдруг это как раз плохо для версии самообороны?

В этот момент в поле зрения вспыхивает свет. Я резко поворачиваю голову. Свет идёт из дома ближайшего соседа. Очевидно, выстрел его разбудил. Чёрт. Если я сейчас не подправлю сцену под более удобную версию, мне конец.

Накрыв руку рукавом толстовки, я медленно вытаскиваю пистолет Ральфа из-за пояса и аккуратно вкладываю его в раскрытую ладонь трупа. Затем, всё так же прикрывая руку, расстёгиваю его сумку и заглядываю внутрь.

Господи Иисусе.

Сумка набита леденящей душу, серийно-убийственной хренью: изолента, верёвка, охотничий нож и коробка с патронами.

— Господи, что тут произошло? — раздаётся мужской голос.

Это мой сосед — пожилой мужчина в халате, с винтовкой в руках.

Я ещё не успел ответить, как из задней двери выбегает Обри — бледная, в панике, спрашивая, что случилось.

Сердце подступает к горлу. Я перевожу взгляд с её испуганного лица на самодовольную физиономию соседа и понимаю: у меня нет выбора — я должен солгать Обри. По крайней мере сейчас, пока этот сосед здесь. Я должен рассказать ту же историю, что собираюсь рассказать полиции.

— Я… я услышал шум, — заикаюсь я. — Я не спал… у меня была бессонница. Я взял пистолет, вышел наружу и увидел этого человека — он был весь в чёрном и пытался ломом вскрыть заднее окно.

— Иисус, Мария и Иосиф, — бормочет сосед, присвистнув.

Я смотрю на Обри. Она белее простыни и держится за вертикальную балку на веранде, чтобы не упасть.

— Ну, теперь он корм для червей, — говорит сосед,

пнув тело носком ботинка. — Ты попал ему прямо в лоб, Си-Бомб. Чёрт возьми.

Я глубоко вдыхаю.

— Я крикнул, чтобы он замер и поднял руки, но вместо этого он направил на меня пистолет.

Сосед пожимает плечами.

— Классическая ситуация «или ты, или тебя». Даже не вздумай себя винить, сынок. Ты всё сделал правильно.

Я снова смотрю на Обри. Она держится за живот. Оттуда, где она стоит, тело слишком далеко, чтобы она могла разглядеть лицо — особенно в темноте и с учётом того, как он упал. Но её поза ясно говорит: она догадывается, кто это.

— Он… — начинает Обри.

— Мёртв? — подхватывает сосед, не понимая, что именно она спрашивает. — Да, дорогая. Не волнуйся. Этот плохой человек больше никогда никому не причинит вреда.

Когда сосед наклоняется, чтобы рассмотреть спортивную сумку, Обри беззвучно спрашивает меня одними губами: — Ральф?

Я медленно киваю, и её тело заметно содрогается.

— Боже мой, — говорит сосед, не отрывая взгляда от сумки Ральфа. — Похоже, этот ублюдок собирался устроить что-то реально жуткое.

Он перечисляет всё содержимое сумки, всю ту хрень, которую я уже сам успел увидеть, и бедная Обри разражается рыданиями ещё до того, как он заканчивает свой список.

Спасибо, мудак. Если бы я хотел, чтобы Обри узнала обо всей этой маньячной дряни, я бы сказал ей сам.

Я подхожу к ней и крепко обнимаю.

— Всё хорошо, малышка. Мы в безопасности.

Мне не хочется торопить её, когда она так плачет, но я понимаю: мне нужно вызвать полицию и сыграть свою роль, чтобы сохранить свободу и будущее с моей семьёй.

— Детка, зайди в дом и проверь Рейн, хорошо? Я должен позвонить в полицию. Выстрел мог её разбудить. Она может быть напугана.

Это срабатывает. Обри тут же включает режим матери и, собрав последние силы, идёт в дом. В дверях она оборачивается.

— Обязательно скажи полиции, что он направил на тебя пистолет, Калеб.

— Скажу, детка. Иди.

— Скажи, что у тебя не было выбора. Скажи про сумку.

— Скажу. Всё будет хорошо.

— Судья сказала, что тебе нельзя больше влипать в неприятности. Она сказала, что если будет что-то насильственное...

— Это была самооборона, — уверяю я.

— Классический случай, — поддакивает сосед. — Никто ни секунды не будет винить Си-Бомба, дорогая. Скорее похлопают по плечу и скажут «молодец».

С дрожащим подбородком, от которого у меня разрывается сердце, Обри исчезает в доме. Как только дверь за ней закрывается, я набираю 911 и снова рассказываю свою историю — ту же самую, под выкрики соседа на фоне: «У него не было выбора!»