Обличитель

Пий Рене-Виктор

Вот так-то. Этот человек, не способный руководить ни учреждением, ни заводом, не имеющий ни малейшего понятия о производстве, не получивший никакого серьезного экономического образования и узнавший лишь из газет, как составляется государственный бюджет, решил собрать своих коллег, чтобы обсудить, какое значение имеет для нашего предприятия рост цен на сырье. В ту эпоху людей вроде Ле Рантека было великое множество. Тлетворный дух высокомерия, распространяемый генеральными штабами предприятий или министерствами, в большой степени порождался этими людьми. В те времена писатели, артисты, исследователи, ремесленники, техники и преподаватели подвергались осмеянию, как никогда раньше, только за то, что у них было мало денег. Но вот они пробудились и, внося путаницу и осложнения, убедили торговцев и спекулянтов, прятавшихся за золотой завесой, прислушаться к мольбам дотоле обреченных на молчание народов, у которых желания обострились от сладких обещаний хозяев торговли, промышленности и банков. Отдав все в руки государства, миллионы людей живут в ледяных тисках бюрократии. А отдав бразды правления бесчестным торговцам, миллионы других людей скатываются к упадку и вырождению. Бедняга Ле Рантек! Вспоминая эту жалкую фигуру, я надеюсь, что он исчез без больших мучений. И от души желаю, чтобы какой-нибудь милосердный призрак мимоходом набросил свое покрывало на его продрогшую душу.

— Соя! Говядина! Да, да! — ответил я этому мнимому последователю Гарвардской школы администраторов. — Я думаю, вы правы: цены на сырье скоро поднимутся.

Вероятно, он уловил в моем ответе явное безразличие, ибо заговорил нравоучительно:

— Я вижу, вы к этому относитесь легкомысленно, однако экономическая политика — основа всего. Как хотите вы играть видную роль, если ваши интересы не выходят за пределы вашего предприятия? Я не отрицаю, что беременные секретарши или психологическая

атмосфера на предприятии — проблемы важные, но мне кажется, мы в «Россериз и Митчелл» тесно связаны с актуальными экономическими проблемами.

— Вы правы, — сказал я, — слишком многие руководящие сотрудники, в том числе и я сам, совершенно не сведущи в этих сложных вопросах. Попробуйте разобраться, — прибавил я, — выгодна ли для нас ревальвация франка! Разве можно составить мнение об этом, не имея солидного экономического образования?

Ле Рантек посмотрел на меня очень довольный. Он сразу стал любезным и даже предупредительным: взял меня под руку и соизволил проявить ко мне интерес.

— Дорогой коллега, — прошептал он, — мне кажется, вы чем-то озабочены. Что случилось? Неприятности с патроном? Если хотите, я могу все уладить.

Вот каким образом в те времена возникали связи на предприятиях. Ты признал мое превосходство в экономике, а я признаю тебя лучшим специалистом по человеческим взаимоотношениям. Сюзерен и вассал, взявшись под руку, дружно прохаживаются по коридорам: один мечтает о безраздельной власти, другой прикидывает, что он, пожалуй, вскоре сможет снять более дорогую и просторную квартиру.

А может быть, Ле Рантек и есть тайный обличитель? Я решил немедля испытать его.

— Послушайте, — сказал я, — вы читали то, что было написано в свитках, распространенных прошлой ночью?

— Да, прочел для очистки совести. Это нелепая бумажонка, видимо студенческая шутка. За последние три месяца мы приняли на работу немало студентов из коммерческой школы. Я уверен, это их проделка.

— А вы могли бы сами написать этот текст?

— Конечно, мог бы, — презрительно бросил он. — Это же азбука экономики, просто краткое описание обстановки, в которой действует современное предприятие, и тех трудностей, которые ему приходится преодолевать: рынки сырья, рынки потребительские, основные различия между капиталами, оборотом товаров, закон спроса и предложения; все это изложено несколько примитивно, но в общем правильно. Я с нетерпением жду продолжения, где речь пойдет о более тонкой материи: о финансовых учреждениях и администрации, а это куда сложнее.

— Вы с нетерпением ждете продолжения? — спросил я, сбитый с толку.

— Ну конечно, автор текста об этом предупредил. А вы сами прочитали?

— Да, прочитал, но я не так спокоен, как вы.

— А что вас беспокоит? Я же говорю, это просто студенческий розыгрыш.

— В таком случае, — ответил я, немного раздосадованный, — пойдите и скажите это шефу.

Я знал, какое действие окажет моя фраза. Ле Рантек нахмурился.

— Неужели шефа это беспокоит? Он вам сам сказал?

— Не то что беспокоит, но он поручил мне выяснить, откуда взялась эта проклятая бумажка. Итак, могли бы вы быть ее автором?

— Что вы хотите сказать?

— Мне кажется, я говорю ясно.

— Конечно, я мог бы ее написать, но я не допускаю мысли, что вы подозреваете во мне автора или даже инициатора подобного розыгрыша.

— Я отвечу вам на манер инспектора полиции, — сказал я, стараясь превратить все в шутку, чтобы он не вздумал затеять скандал. — Я подозреваю всех вообще и никого в частности.

Ле Рантек посмотрел на меня пустым взглядом, затем внезапно повернулся и вышел. Было далеко за полдень. Я остался один в маленькой строгой, но уютной приемной генеральной дирекции. Мне предстояла трудная задача: бесчисленные конфликты, дремавшие где-то в глубине нашего предприятия, начали пробуждаться, оживать и вскоре себя покажут. Итак, предстояла борьба Рустэва против Сен-Раме, Сен-Раме против Мастерфайса и особенно против Ронсона, уж не говоря о соперничестве между руководящими сотрудниками, а также о стычках между начальством и профсоюзами. Но мне показалось необычным, из ряда вон выходящим то обстоятельство, что все эти битвы разгорелись из-за трещины в фундаменте здания, похорон руководящего сотрудника и студенческой шутки Последние события ставили меня в особое положение — человека влиятельного и исключительно компетентного. Действительно, уладить эти вопросы было прямой обязанностью заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений, стоящего на страже интересов фирмы. Дадут ли мне время подумать? Объяснит ли мне Сен-Раме свое поведение? А эта трещина? Я не видел ее со вчерашнего дня. Если я не буду наведываться в подвал по меньшей мере дважды в день, меня обвинят в бездеятельности. Я решил спуститься туда, перед тем как вернусь к себе в кабинет. Внизу я никого не встретил. В подвалах было темно, что меня удивило. Я направился к тому месту, где находится распределительный щит, и, осветив его зажигалкой, увидел листок с надписью: «Авария». Это было очень странно, и мне захотелось немедленно осмотреть трещину. К счастью, я знал все подвалы фирмы «Россериз и Митчелл-Франс», как собственный карман, и мог найти дорогу с помощью зажигалки. Минут через пять я заметил мерцание огонька в конце коридора. «Черт возьми, — сказал я себе, — если не ошибаюсь, именно там находится трещина». Я медленно продвигался вперед, и, сам не знаю почему, сердце у меня билось все сильнее. Когда я оказался в нескольких метрах от трещины, я погасил зажигалку и замер от изумления. Вокруг трещины кое-где уже были возведены леса, и это свидетельствовало о том, что работы начались. Но доски были освещены дюжиной свечей, что придавало лесам какой-то нереальный, полуфантастический вид. Возможно, когда произошла авария с электричеством, рабочие находились здесь и у них оказались с собой свечи? Но куда же они ушли? Я попытался найти какие-то разумные доводы, чтобы объяснить это странное явление. Не появилась ли у меня склонность давать фактам неправдоподобные объяснения? Ну кто, кроме рабочих, мог зажечь здесь эти свечи? И мне пришла в голову идиотская мысль, что эта освещенная свечами трещина напоминает окруженный канделябрами катафалк Арангрюда. Мне вдруг стало страшно, и я бросился вон из подвала. Подземный лифт находился как раз напротив двери фойе. Едва я добежал до нее, как вспыхнул электрический свет. Успокоившись, немного пристыженный, я вернулся назад. Трещина была на месте, доски тоже, однако свечи исчезли.

XII

Много позже появилась официальная версия этих событий, принятая следователями, которые основывались на моих показаниях: рабочие, застигнутые врасплох аварией в электросети, воспользовались свечами, чтобы предупредить о начатых там работах, и убрали их, когда свет загорелся вновь. Мои толкования различных происшествий, которыми изобиловала в тот период жизнь предприятия, были названы «паническими». Тем не менее меня поздравили с таким активным пессимизмом, который по крайней мере доказывал мою неустанную бдительность. Словом, я все же осмотрел трещину и пришел к заключению, что Рюмен был прав: она увеличилась и в длину и в ширину. Я вернулся к себе, и секретарша сообщила мне, что в 17 часов состоится заседание директоров и заведующих отделами в конференц-зале № 4, расположенном в подвале, как раз рядом с трещиной. Я быстро просмотрел несколько второстепенных документов, ответил на письма и, ровно в 17 часов войдя в лифт, снова спустился в подвал. Сен-Раме сидел на председательском месте, Рустэв — справа от него, я — слева.

Ах, как мне хотелось тогда обратиться к ним: «Дамы и господа! Все вы, сидящие здесь, являетесь главной опорой нашего предприятия, вы разумны и добродетельны, и благодаря вам фирма „Россериз и Митчелл-Интернэшнл“ гордится своими успехами в сбыте машин; вы всемерно способствовали распространению во Франции новых плугов — вот вы, сидящий там, в глубине, такой бледный и сосредоточенный, — за вашим чуть покатым лбом скрываются сложные расчеты, которые способствуют расширению рынков сбыта комбайнов; а вы, с виду такой хрупкий и скромный, сумели добиться, чтобы наши знаменитые виноградные прессы и великолепные фургоны проникли на испанский рынок; а вы, сидящий передо мной в первом ряду с видом гордым, грозным и непобедимым, — вы знали, как перестроить руководство и управление во всех секциях по производству машин для рыхления почвы; и, наконец, вы, самый мудрый и уравновешенный из всех, — это вы добились успеха на переговорах о перестройке производства моторов грузовых автомобилей на нашем северо-западном заводе, — всем вам, кого люблю и уважаю, я говорю: осторожно, в нашем здании появилась трещина. Да, трещина появилась здесь, совсем близко, рядом, и с каждым днем она становится все больше на глазах ошарашенного Рустэва. Эта зияющая трещина начинает серьезно раздражать наших покровителей-американцев, чье чувство юмора вы так высоко цените. Надо ли допускать, чтобы эта рана стала тяжелой, кровоточащей, вспухла и загноилась, надо ли ждать, чтобы они окончательно утратили чувство юмора! Так знайте же: трещину заделают, распоряжения уже отданы, врачи сбегутся и позаботятся о ней, они ее залечат и обезвредят. Ярость Рустэва пойдет на пользу нашей фирме, ибо мы ловко направили ее на эту ужасную расселину, которая, словно опухоль, разлагает и отравляет чрево фирмы. Да будет вам все это известно, мужчины и женщины нашего времени! Возвращайтесь с миром к вашей работе,

укройтесь за спинами ваших уравновешенных и приветливых руководителей. Не лишайте их своего доверия, производите, упаковывайте, продавайте, программируйте, а тем временем руководители, освободившись от забот о расширении и насыщении рынков сбыта, сосредоточат все свои силы и способности на борьбе с невероятной, отвратительной трещиной — этой загадочной, дерзкой и подлой расселиной, которую мы обезвредим, а потом заделаем прочным цементом, доставленным из карьеров Невады и Колорадо. А теперь, когда мы ударили в набат, мобилизуя все силы на борьбу с безобразной трещиной, пусть тот, кто написал и распространил текст, поднимет руку! Пусть тот, кто свернул пергамент и перевязал его зеленой с черным лентой, встанет и сознается! Он будет прощен. Более того, все признают, что он обладает несомненным педагогическим талантом и умением упрощать и делать общедоступной сложную экономику нашего времени. Ему воздадут должное за то, что он сумел снять нервное напряжение. Ему, может быть, даже предложат проводить и дальше свой опыт, то есть написать продолжение, и если он пожелает, французская дирекция и центр в Де-Мойне сами позволят ему свернуть, перевязать и распространить ночью его замечательные свитки. Зеленая с черным лента будет увековечена. Каждый месяц все сотрудники от самого ничтожного до самого высокопоставленного, от самого невзрачного до самого блистательного, от самого глупого до самого мудрого, от самого бедного до самого богатого будут в соответствии с законами демократии регулярно получать рекомендации по научной экономике и управлению предприятием. Пусть тот, кто написал этот свиток, поднимет руку! Он будет вознагражден, так как показал себя новатором. Ведь он изобрел новую, революционную систему внутренних взаимоотношений! Он нашел решение проблемы, которую унаследовала наша западная цивилизация: проблемы общения между людьми, где бы они ни находились, и в частности проблемы взаимоотношений в гигантских американских и транснациональных предприятиях. Я сам, заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений этой прекрасной фирмы, позавидовал бы ему. Ах, как бы мне хотелось изобрести что-нибудь в этом роде! Я был бы счастлив, если б ночью в своей маленькой комнатке на улице Бюрнуф мог написать такой текст, тайно напечатать его и распространить под покровом ночи, ловко обманув бдительность сторожей. Где же тот, кто написал, свернул и перевязал? Пусть он покажется — ему будут рады, его поздравят, ему увеличат жалованье, его повысят в должности, его пошлют усовершенствоваться в Массачусетс, и пусть он вернется, да-да, пусть вернется еще более образованным, более сведущим в деле амортизации и движения капиталов, подведения итогов, создания резервных фондов и товарных запасов, самофинансирования, кредита, замораживания капиталов, политики цен, подоходных налогов, расходов на социальные нужды и принудительных займов! Ну в самом деле, пусть он, вернувшись из Массачусетса, пишет для нас полезные и длинные свитки, разъясняя эти сложные вопросы. Пусть тот, кто написал, свернул, перевязал и распространил свиток, встанет — и он удостоится всеобщей похвалы. А теперь, после того как он встал, пусть поднимутся все и почтят минутой молчания память нашего дорогого Роже Арангрюда — человека, который, будучи совсем молодым, сделал гигантский скачок в „маркетинге“ колбасных изделий в целлофановой упаковке; его заслуги были так велики, что в тот час, когда смерть настигла Роже на окружном бульваре, его должны были назначить директором по „маркетингу“ у „Россериз и Митчелл-Франс“! По этому случаю — я имею в виду: по случаю его смерти — я еще раз искренне поздравляю того, кто только что встал перед всеми, того, кто написал, свернул, перевязал и распространил свитки, ибо он не ограничился этим подвигом, но еще лучше доказал свою преданность нашей великолепной и могучей фирме. Что же он сделал? Сейчас я вам открою: это ему пришла в голову мысль отдать последнюю дань уважения нашему дорогому Арангрюду! По собственной инициативе он сделал заказ похоронному бюро и организовал бдение у гроба покойного в нашем большом мраморном зале! Подумать только! Мы хотели устроить бдение в Сен-Клу, у мужественной мадам Арангрюд, а он решил, что высокие качества покойного стоят того, чтобы ему отдали почести у нас, в здании фирмы! И он выполнил свое решение так смело и точно, что вызвал восхищение наших руководителей! Прошлой ночью катафалк был установлен — должен сознаться, без нашего ведома, но к нашей радости, — в зале предприятия, где были также расставлены огромные канделябры и великолепные красные кресла. Персонал предприятия, достойно представленный господином Рюменом и делегацией ответственных сотрудников, окружил глубоким, но сдержанным почтением вдову и руководителей, к которым добровольно присоединился и вице-президент Мастерфайс. (Волнение было столь велико, что ваш бедный заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений ненадолго потерял сознание.) Завтра мы предадим земле тело нашего друга без излишней помпы, но с достойными почестями. Чтобы подчеркнуть, что дань уважения, отданная этой ночью покойному, была не только нашей, но и вашей данью уважения, мы позволили себе, с согласия мадам Арангрюд, сделать несколько фотографий. Тому, кто только что встал, кто написал, свернул, перевязал, распространил и отдал распоряжение о бдении у гроба, мы и поручили сфотографировать катафалк. В ближайшие дни мы вывесим эти фотографии в нашем здании в витринах, специально предназначенных для подобных целей. Наконец, дамы и господа, дорогие коллеги и дорогие сотрудники, выходя из зала, вы заметите справа в глубине коридора доски, укрепленные вдоль стены. Не удивляйтесь и не пугайтесь: там находится трещина, которую мы старательно заделываем под руководством заместителя генерального директора мсье Рустэва: ему лучше, чем кому-либо другому, известны вопросы строительства зданий и фундаментов благодаря подготовке, которую он получил в свое время у глубокоуважаемого тестя Габриэля Антемеса — знаменитого предпринимателя. А если кто-нибудь из вас случайно обнаружит в подвалах или еще где-нибудь наполовину обгоревшие свечи, я был бы весьма признателен, если бы вы передали их владельцу — тому, кто, встал, кто написал, свернул, перевязал, распространил, распорядился о бдении, а также зажег эти свечи во время аварии в электросети, чтобы из-за отсутствия света подпорки, окружающие трещину, не остались незамеченными и не произошло несчастного случая. Вот, дамы и господа, это все, что я хотел вам сказать. И хотя рабочий день еще не окончен, руководство фирмы разрешает вам разойтись по домам, что, возможно, позволит вам избежать уличных заторов».

Я был бы рад произнести такую речь на этом информационном совещании. Не сомневаюсь, она могла бы развеять в прах коварные замыслы обличителя. Встал бы он? Об этом можно спорить до бесконечности. В одном я уверен: сегодня — увы! — уже поздно задавать себе этот вопрос. Я уверен, что, если бы наши американские руководители могли представить себе, что им готовится, они охотно согласились бы произнести именно такую речь, лишь бы уберечь всех нас от опасностей и предотвратить ход последующих событий. Но, к сожалению, история народов и предприятий показывает, что невозможно заставить людей серьезно прислушиваться к предостережениям. Современникам надвигающихся трагедий они всегда кажутся надуманными, неуместными и порой даже безумными. Позднее, когда наступает плачевная развязка, люди признают, что предсказания были вполне разумными. Если бы Сен-Раме, человек куда более проницательный, чем прочие руководители и присутствующие здесь лица, не избрал себе особую участь, он, возможно, пришел бы к какому-нибудь решению в таком роде — например, ввел бы в нашу жизнь настоящее свободное обсуждение, устранил бы всех кровососов из главного штаба, этих энергичных современных псевдоспециалистов, псевдоэкономистов, лжеэкспертов, — словом, всех, кто захватил — пусть всего лишь малую толику — власть только потому, что научился составлять финансовые планы; и вот эти ничтожества, ошалевшие от того, что вознеслись так высоко, учат жить мужчин и женщин, работающих с предельным напряжением; хотя эти мужчины и женщины уже обзавелись телевизорами и холодильниками, однако это не мешает им устраивать на улицах дикие драки, если кто-нибудь случайно повредит их машину; а ночью в своих дешевых квартирах они вскакивают спросонок, разбуженные шумом воды, которую спускает сосед в туалете за тонкой стенкой, в десять раз более тонкой, чем в квартире их начальника. Крупные бизнесмены слишком поздно поняли, какую страшную опасность представляет такой захват власти для всей экономической системы западных демократий, находящейся постоянно под угрозой мятежа и вынужденной поэтому избивать протестующих девушек и юношей или запрещать им доступ в общественные парки. Как видно, у этих капиталистов не хватает ни разума, ни души. Рассчитать на три года вперед, какой коммерческий успех выпадет на долю складной вилки, которую можно превратить в мундштук, плести интриги, чтобы выгодно поместить капитал или устроить переворот в Чили, несомненно, куда легче, чем создать и применить новые принципы руководства, неугодные обществу изобилия, а также принести в жертву свои эгоистические интересы и посадить за решетку ростовщиков, чтобы спасти свободные страны. Однако свободу, позволяющую швейцарскому миллиардеру спрятать в Нью-Йорке в глубине бронированных подвалов шедевры мировой живописи, разве можно назвать иначе чем свободой обогащения? И разве этот швейцарский миллиардер не согласился бы на любую диктатуру, лишь бы сохранить свое богатство? Управлять армией в мирное время — задача не простая, и, если не выполнять ее разумно, без демагогии, можно разрушить страну изнутри не менее основательно, чем если бы она подверглась варварскому нашествию. То же относится и к предприятиям. Дружными рядами движутся они к краху, хотя их кассы никогда еще не были так плотно набиты деньгами.