o f2ea2a4db566d77d
Шрифт:
чёткие формы, человеческим миром. Обретя форму человека, ребёнок ещё некоторое время
остаётся животным. И именно поэтому новый мир ему легче познавать через растительно-
животную символику – это он уже знает.
Постепенно адаптируясь к новому миру, он научится замещать животную символику
человеческой (иной материальной символикой), и следом пробудится его интерес к
человеческим процессам. Серебряков верил, что в далёкие,
времена это было всеобщим знанием, но со временем оно истёрлось, хотя осталась сама
традиция знакомства «нового человека» с миром, в который он пришёл, его «вербовки»,
через растительно-животную символику.
Порой азбука даже призывает ребёнка к скорейшему отказу от его животной природы, из
которой он недавно вышел, в пользу человеческих форм. В этом отношении очень
характерной Серебрякову показалась азбука в стихах и картинках Маршака «Автобус номер
двадцать шесть», где на каждую букву перечисляются исключительно животные (полу
очеловеченные), но завершается стихотворный текст при этом моралью следующего
содержания: «Когда в автобусе мы едем / Или в вагоне под землёй, / Не будь ежом, не будь
медведем, / Не будь удавом и свиньёй». Следуя за мыслью Серебрякова, Илья увидел в этом
тексте даже призыв к отречению от животного-тотема (от самой плоти его),
покровительствовавшего дематериализованной сущности «нового человека» ещё до
рождения, то есть до выхода из абсолютного животного мира.
Азбуки же, не имеющие отсылок к «живности» – редкое исключение, и они, скорее,
нацелены на развитие в детях старшего возраста различных человеческих качеств от
социальной адекватности до умственных и артистических способностей, что, в свою очередь,
видимо, зависело от родительских чаяний или даже от государственных задач. Но
Серебряков на этом не останавливался и утверждал, что трансформация пост-животной
сущности в человеческую происходит по своим законам и часто вопреки надеждам
родителей. Так, «новый человек» может лишь обрести форму человека по материальным
законам человеческого мира, но по сути своей остаться «одной ногой» в животном мире.
Более того, отголоски покинутого животного мира могут слышаться в сознании и нутре
абсолютно каждого человека на протяжении всей его жизни. Серебряков не использовал в
записях на эту тему понятия оборотничества, но, как показалось Илье и особенно в свете его
недавнего разговора с Викой, максимально здесь к нему приблизился.
Упоминание этого термина Илья обнаружил в другой тетради Серебрякова применительно
к рассуждению, кратко суммирующем мысли
касается момента перехода человека из одного мира в другой, на этот раз уточняя, что
материальной оболочкой в новом мире пост-животной сущности служит ничто иное, как
словесный, смыслонаполненный язык. Язык буквально и является материй в человеческом
мире, и, выходя из утробы, «новый человек» облекается в плотную текстуальную сетку,
служащую ему материальными оболочками, от кожи до костной структуры. По мысли
Серебрякова, человек как материальное явление – это необычайно плотный языковой
сгусток (то же можно сказать и о любом материальном объекте человеческой реальности).
99
Тем временем, покинутый им растительно-животный мир состоит из « оборотного» языка,
который Серебряков называет то «антиречью», то (два раз) «черновиной». Порой
«Антиречь» прорывается из дематериального мира в мир людей – видимо, всё через ту же
материнскую утробу. В сущности, писал Серебряков, первый крик ребёнка – это ещё
отголосок «антиречи» (и крик Маши, уронившей мячик, подумалось Илье). То же и все
детские гуканья, вообще любая неразборчивая или изуродованная речь, в частности бред
сумасшедших, пьяных, нечленораздельные звуки во время половых соитий, всевозможные
жаргонизмы, намеренное искривление человеческого языка и мат. Всё это «черновина», суть
и наполнение растительно-животного мира, прорвавшаяся по какой-то причине и с
неизвестными целями в мир людей.
Серебряков проводил параллель с древнекитайским мифом, согласно которому у
потусторонних сущностей ноги повёрнуты наоборот, а языки растут в обратном
направлении, что и становится причиной неразборчивой «антиречи», и ещё упоминал
«антипищу», например, нечистоты, уже в сибирских мифах являющиеся едой демонических
персонажей. Носителями же «антиречи» Серебряков называет тех «новых людей», которые
не достаточно «ассимилировались», по сути, оставшись сгустками другого мира и имея от
человеческого только внешнюю материальную оболочку.
«Антиречью» можно и заразиться, и примечательно, что именно дети охотнее всего
перенимают из языка взрослых самые яркие элементы «антиречи». Серебряков также
вскользь говорил о возможности «прижизненных» переходов обратно в дематериальный
мир, в качестве примера приводя отчего-то избушку бабы-яги, которая как бы находится на
рубеже двух миров – для того, чтобы проникнуть в иной мир, необходимо повернуть