o f2ea2a4db566d77d
Шрифт:
недавнем посещении деревни Пиенисуо в компании с Орвокки и следом – о неприятном
разговоре с дояркой Морозовой. Яков до сих пор не может определить, просто ли старуха
искала, на ком сорвать зло, или, действительно, знает что-то важное, о чём сам он не
догадывается»
«Он вспоминает последние слова Татьяны Ивановны. «Здесь все убийцы. Вглядись им в
лица, пока не поздно. Что ты там увидишь?». В чьи лица? Егоровны и Зайцевой? Яков
никогда не видел их вместе
Обычная пьянь. Кого сегодня серьёзно возмущает соседство с алкоголиками? Так, чтобы
пыхать праведным гневом – с чего бы это? Яша внутренне признаёт, что никогда не
интересовался делами Пиенисуо, какая-то информация, естественно, могла от него
ускользнуть»
«Что ты там увидишь, вглядись в их лица… Яша представляет Василису, с которой только
что общался. Самое обычное лицо, сухая кожа, заметные морщины, то ли пигментные пятна
на лбу, то ли грязь, волосы с проседью, давно окрашенные хной. Прямо в глаза смотрит
очень редко, а так – отводит взгляд. Не потухший взгляд, не глупый. Вид у неё какой-то
побитый в этот раз. Когда пьяная – хорохорится, прёт вульгарно. Но вряд ли Иван её
колотит, скорее уж она его. Яков предполагает, что такая растерянная она была с
непривычки – от трезвости. А почему не подвыпившая как всегда? Стояла недалеко от
магазина, а за водкой не зашла. Денег нет? Поэтому Ивана ждала? Чтобы сам не пропил? А
зачем это «на душе неспокойно»?..»
105
«Яков снова представляет лицо Василисы, концентрируется, восстанавливая его по
памяти». Он продолжал идти. Мимо в обе стороны изредка проезжали машины, с участков
вокруг доносился хозяйственный шум. «Всё это отвлекает. Он не привык думать на ходу.
Воспоминание о лице, как экран испорченного телевизора – дёргается, ускользает. Наконец
мысленным взором Яков схватывает лицо Рощиной во всех деталях, целиком. На несколько
секунд. Но почему-то теперь оно видится ему обтянутым прозрачной оболочкой. Вроде
жидкого стекла или силикона»
«Под этим тонким, прозрачным слоем пигментные пятна растекаются чернильными
кляксами. И без того загорелое лицо Морозовой ещё больше темнеет и идёт лёгкой рябью.
Теперь оболочка уже не такая прозрачная – Яша вглядывается в мутные воды, и под её
поверхностью, там, где секунду назад чётко представлялось лицо женщины, начинает что-то
копошиться. Яков не может разглядеть, что именно. То ли водоросли, то ли мох, то ли
шерсть. Он быстро представляет лицо Ивана и снова видит то же самое: под его кожей,
ставшей прозрачной, что-то живёт. Другое, не такое, как у Василисы. Яков представляет
лицо Морозовой –
видит ничего. Под идеально прозрачным слоем оказывается только лицо самой Орвокки,
неприятно застывшее, как посмертный слепок. Яков одёргивает себя, думает, это уже
слишком – куда только не заводит мысль, если дать ей волю. Стоп»
Он прибавил шагу, уже почти бежал. Страдал одышкой, но не остановился.
Посреди Анонниеми, в заброшенном, как многим казалось, доме весь день играла музыка –
то ли кто-то приехал, то ли сама по себе. Что за музыка – не разобрать. Она звучала громко,
но сквозь деревянные стены так, будто проигрыватель окунули в пластиковую бочку. Может
быть, в чреве дома, не связанная с внешним миром ни окнами, не дверьми, ни единой
щёлочкой, каким-то хитрым образом существовала особая внутренняя комната.
–
Две попытки самоубийства за год – это уже слишком, тут с ума любой сойдёт. Мне
кажется, я отупела. В хорошем смысле. Наверное, после очень сильных эмоциональных
переживаний и такого физического стресса наступает какая-нибудь фаза сбережения
энергии. Уже скучно думать о том, о чём я думала раньше. И никакой остроты чувств. Ты
просто не думаешь. И не чувствуешь. И мне кажется, у меня что-то с памятью. Когда я
вспоминаю, нет уверенности, что всё произошедшее случилось со мной в действительности.
Честно говоря, так теперь со всеми моими воспоминаниями. Всё прошлое как будто в сон
превратилось. И ещё я не могу со всей уверенностью сказать, что не умерла тогда. Хожу тут
неупокоившимся призраком. Это странно. Вроде воспоминания о самоубийстве должны
быть мне противны, но иногда они дарят покой. Думая о том, как верёвка сдавила горло, я
как будто возвращаюсь в некую исходную точку, откуда всё начинается. И сознание
проясняется. Я порой даже жалею, что эти воспоминания стираются из памяти – жизнь с её
суетой вновь заглатывает, ты вновь погружаешься в водоворот неосознанности, автоматизма
– а в той точке была чистота и ясность. Я человек. Я иду. Я ищу. Ничего лишнего. Глупо,
конечно, повторять самоубийство снова и снова, чтобы удерживать эту чистоту сознания, да
чего уж там – это вообще-то дико смешная затея. И невозможно это. Хотя почему? Может,
когда-то существовала или возникнет такая культура, практикующая ритуал недосмерти.
Каждый желающий, почувствовав, что суета и вульгарность жизни скрутили его, сможет
оказаться в одном мгновении до смерти – наверное, это какой-нибудь аппарат обеспечит – и