Новый Мир
Шрифт:
И, наконец, решился. Для дальнейших действий ему понадобился шифровальный блокнот, карандаш и телефон. Сталин около десяти минут работал с ними. Дальше ему оставалось только ждать, и диктатор с головой окунулся в повседневную работу, временно вычеркнув из памяти все происшедшее
Через четыре часа в огромный светлый зал совещаний Объединенного Министерского Контроля в Марксштадте вошел незаметный человек и передал запечатанный конверт одному из присутствующих на заседании кабинета министров Германской Демократической Республики - высокому светловолосому мужчине в гражданском костюме, но с безукоризненной военной выправкой. Собственно, сама телеграмма путешествовала от Москвы до Германии не более часа. Остальные три заняла передача ее по инстанциям,
Тот, не дрогнув ни одним мускулом лица, положил конверт в карман, чтобы открыть его через час, в одиночестве и вооружившись своим шифроблокнотом. Через двадцать минут он получил несколько групп из трех чисел каждая. Адресат закурил длинную тонкую папиросу. И только выкурив ее полностью, до фильтра, достал с большого, во всю стену, книжного шкафа тонкую книжку в потертой серого цвета обложке - сборник статей русских философов на языке оригинала. Книга ждала этого момента с двадцать восьмого года. Он раскрыл ее на условленной много лет назад главе и начал соотносить числа - номер страницы, строка, буква в сроке. Числа складывались в буквы, буквы - в одну короткую фразу из девяти слов.
Он написал ответ, столь же лаконичный, подолгу обдумывая каждое слово, зашифровал его таким же образом - сначала через книгу, затем - получившиеся группы чисел - в уже более привычной кодировке. Вызвал секретаря.
– Отправить в порядке первоочередной срочности. Все совещания на сегодня и весь завтрашний день - отменить. На послезавтра - до полудня. Мне нездоровится. Вся текущая руина - обычным образом, через секретариат и канцелярию. И немедленно вызовите ко мне начальника охраны. Мне предстоит срочное и строго конфиденциальное путешествие.
Глава 12.
Монотонный рык моторов заметно изменил тональность, тяжелый Пе-8 снижался, заходя на посадку.
Василевский поежился, глубже спрятал озябшие ладони в теплые меховые рукавицы. Визиты в Североамериканские Штаты и обратно давно стали для него рутиной, повторяясь не реже раза в три-четыре месяца. Визиты, но не полеты. Само по себе воздушное путешествие из Москвы с пересадкой во французском Бресте и дозаправкой на Канарах и Азорах было утомительно чрезвычайно. Вдобавок, Пе-8, пусть и в посольском варианте - не поезд со всеми удобствами железнодорожного транспорта, как бы не хотелось обратного. Проводить многие часы в алюминиевой банке с барахлившим подогревом, кутаясь в сотню одежек, было невыносимо.
В общем, Александр Михайлович имел мало оснований чувствовать себя несчастным и обездоленным судьбой. Хотя поначалу крутой поворот в его карьере, имевший место почти пять лет назад, ничего радужного не предвещал. Потратив много лет на терпеливое, кропотливое построение военной штабной карьеры, поднявшись до заместителя начальника Организационного управления ГШ, он однажды, без видимых оснований и предыстории был вызван на беседу лично к Сталину. Беседа длилась долго, переросла в небольшое застолье в узком кругу. Талантливый, перспективный, но не обладающий какими то чрезмерно выдающимися качествами заместитель начальника Генштаба оказался в окружении лидеров страны. Вел с ними беседы об экономике, перспективах будущих военных столкновений, давал беглые характеристики лидерам союзных, нейтральных и враждебных государств. Как принято писать в бульварных газетах прогнившего запада - "поутру он проснулся" заместителем Молотова - многолетнего бессменного рулевого внешней политикой СССР.
Перемена Василевского шокировала и поначалу огорчила, но опротестовывать назначение и вообще смену мундира на костюм-тройку он мог только у Сталина, который и являлся инициатором перевода. Поэтому, немного погоревав, Александр Михайлович обновил гардероб сообразно моменту и новым потребностям, стал ежедневно брать уроки английского, в т.ч. и усредненного американского варианта, и добросовестно впрягся в новое дело.
Дело оказалось интересным. Здесь
Он привык к новой работе. Привык к начальнику, отнюдь не на пустом месте прозванному зарубежными коллегами-соперниками "Господином "Не дадим ничего!". Не привык только к одному - перелетам и холоду. А главное - к кислородным маскам. Маски были страшнее всего - и резких перепадов давления, и сухости высотного воздуха, и почти космического холода высоты.
Плена облаков закончилась. "Пешка" снижалась, разворачиваясь бортом к солнцу. В иллюминаторы ворвались солнечные весенние лучи и запрыгали, заскакали по салону, играя подобно новейшему изобретению "цветомузыкальный стробоскоп". Он посмотрел в иллюминатор, земля приближалась, на монотонно коричневом фоне проступали как детали на проявляемой пленке - маленькие разноцветные лоскутки полей, домиков, разнообразных строений. Было много зелени, очень много. И Василевский снова усилием воли подавил иррациональную, недостойную зависть. Зависть к более богатому, удачливому. К Североамериканским Штатам, которые засели на своем острове, земле обетованной, щедро обогреваемой двумя океанами и ими же надежно защищаемой.
Василевский потянулся, до хруста, расправил плечи, вытянул до упора ноги, растягивая мышцы. С наслаждением почувствовал, как кровь бодро заструилась по затекшим за время полета членам. Он не выспался, но хронический недосып был неизбежным злом и вечным спутником военных и дипломатов. Впереди была встреча, о которой договаривались лично руководители держав, все было рассчитано по минутам и для какого-то сна времен не оставалось совершенно.
Александру Михайловичу нравилась его работа, очень нравилась. Но в такие минуты и перед такими встречами он чувствовал некоторую ностальгию по прошлому. И ловил себя на мысли, что если бы в свое время он отказался, то все могло сложиться совершенно иначе. Продолжил бы военную карьеру, сейчас вполне мог бы быть заместителем Шапошникова, начальником управления, а там, кто знает, почему бы и не начальником Генерального Штаба СССР?…
Мечты, мечты…
Чайник, невесомое создание снежной белизны, склонился в умелых руках, в такую же белоснежную и невесомо- изящную чашку устремилась струя темно-коричневой жидкости. Воздух наполнился терпким ароматом прекрасного чая. Василевский изобразил соответствующее моменту восхищение. Вообще-то он предпочитал кофе, пристрастившись к нему в последние пару лет, но президент Гарольд Ходсон полагал, что настоящий русский не пьет ничего кроме крепчайшего чая, и всегда самолично угощал гостей из СССР лично же заваренным напитком без сахара. Василевский давным-давно привык к кофе с молоком и медом, но не видел никакой причины для того, чтобы мешать гостеприимному хозяину проявлять обходительное внимание, тем более огорчать его отказом. Чай так чай.
Президент принял его тет-а-тет, хотя обычно на их встречах присутствовала его жена Барбара, и очень часто - вице-президент Франклин Рузвельт. Василевский часто удивлялся - насколько похожи президент и его "первый зам", вплоть до того, что оба абсолютно доверяли своим женам, считая их кем-то вроде ближайших советников на добровольных началах. И при этом, оба лидера были полярными противоположностями в отношении к европейским делам и социалистическим странам. Ходсон искренне полагал, что Штатам и коммунистам нечего делить, в этом большом мире каждому найдется место. Рузвельт был давним основателем и предводителем группы агрессивного, внешнего развития и проникновения на европейские рынки. Как они уживались - понять было сложно.