Новобранец
Шрифт:
— Я от радости, — объяснил Денис.
— Растолкуй мне, пожалуйста, в чем именно состоит твоя радость.
— Ну, вы были непонятная… — сбивчиво начал Денис. — Но когда до меня дошло, кто вы, все стало ясно.
— Ага. И что тебе стало ясно?
— Ну, почему вы такая.
— Какая? — Она так и сверлила его глазами.
— Такая.
— Какая?
Разговор принял опасный для Дениса оборот. Он долго рассматривал пол, потолок и собственные руки, прежде чем найти нужное слова — как он полагал, такие, за которые ему не выцарапают глаза:
—
— Какая? — с угрозой в голосе переспросила женщина.
— Загадочная, — быстро поправился Денис.
— И в чем же заключается моя так называемая загадочность?
— В том, как вы одеты, — нашелся Денис.
— По-твоему, щенок, в моем костюме есть что-то недопустимое? Или, быть может, недостойное?
— Он противоречив, — сказал Денис. — Ваша туника проста и выдает в вас человека, не гнушающегося никакой работой, в том числе и физической. Но покрывало на ваших волосах — из тонкого шелка, а это говорит о вашем высоком положении.
— Ты угадал, — объявила дама, отодвигаясь от Дениса и очевидно меняя гнев на милость. — Именно так. Ты наблюдателен, человечек.
— Ну, я же менестрель, — сказал Денис. — Мы, менестрели, должны быть наблюдательными, иначе грош нам цена. Без полевых наблюдений над людьми и их проявлениями мы ни в какую не сумеем воспеть правильными стихами.
— Что воспеть?
— Что-нибудь.
— Послушай, армейский менестрель, не положено воспевать «что-нибудь». Песня всегда имеет отношение к чему-нибудь конкретному. Даже если это песня о любви. Если ты будешь небрежно относиться к искусству, то никогда не вырастешь до мастера.
— Я думал, Мастера — это такая малочисленная раса, — возразил Денис.
— Я имела в виду «мастера» с маленькой буквы, — сурово возразила женщина.
— Ну, может быть, мне и смысла нет вырастать, — сказал Денис. — Я же в армии, меня могут убить.
— А если тебя не убьют? — вопросила она, явно заранее сожалея о вероятности подобного исхода. — Как ты намерен прожить остаток жизни?
— У людей жизнь короткая, — лихо отмахнулся Денис. — Вот будь я эльфом — другое дело… Тут пришлось бы шевелиться да поворачиваться, а человек живет столько, что хватит времени лишь моргнуть пару раз…
— Забавная философия у тебя, солдат, — сказала женщина. — Пожалуй, ты стоишь небольшого поощрения, так что я назову тебе свое имя.
— Для меня будет большой честью узнать его, — заверил Денис.
— Меня зовут Махонне, — сказала женщина. — И если некий Эахельван начнет рассказывать тебе небылицы, то… — Она вдруг осеклась и быстро проговорила: — Впрочем, забудь.
— Эахельван — это?..
Не отвечая на вопрос, Махонне быстрым, привычным движением убрала под покрывало выбившуюся прядь. Затем с нажимом произнесла:
— Без работ на земле невозможно выяснить прошлое. Без тяжелой, грубой, быть может, но необходимой физической работы. Таков закон суровой науки, которой мы служим. Надеюсь, тебе это ясно, и мне не придется разжевывать перед тобой очевидное. — Она смерила Дениса критическим взором и со вздохом заключила: —
— У молодости много преимуществ, хотя…
И Денис процитировал нараспев (ибо плохо помнил мотив):
Осень жизни, как и осень года, Надо не скорбя благословить.— Очень правильные стихи, — строго согласилась Махонне. — Ну так вот, полевые работы дают нам практически все, что мы хотим узнать. Если кто-нибудь при тебе вдруг начнет громко и безапелляционно утверждать, будто бы все самые важные открытия делались в тиши кабинетов, — не верь. Просто не верь, и все. Никому не позволяй задурить свою светлую, не обремененную лишними теориями голову.
— Ага, — сказал Денис. — Следовательно, господин Эахельван именно это и утверждает? Насчет тиши кабинетов?
— Это же очевидно! — сердито отозвалась дама. — Разумеется, он! Утверждает! Крайне безответственно и глупо. Хорошо еще, что здесь его не кому слушать. Госпожа Гонэл вообще мало интересуется нашими исследованиями. У нее и без того полно забот. Что ж, иногда в чрезмерной занятости можно обрести спасение.
Махонне уставилась на Дениса и подозрительно пожевала губами. Она как будто постоянно пыталась уличить его не то в списывании, не то в отсутствии контурных карт, не то в несделанной лабораторной. В общем, в каком-то из тысячи смертных грехов.
— Тебе разве не хочется спросить, мальчик, чем именно мы занимаемся?
— Я только что хотел спросить об этом, — заявил Денис.
— Почему лее ты молчал?
— Я набирался храбрости, госпожа Махонне.
— А! — Она одобрительно хмыкнула. — Ты прав, эта тема требует благоговейного подхода. Доводилось ли тебе когда-нибудь слышать о свадебном платье Ингильвар?
— Разве это не легенда? — нашелся Денис. Ему почему-то очень не хотелось признаваться в том, что о свадебном платье Ингильвар он слышит впервые.
Как он и рассчитывал, Махонне разъярилась.
— Легенда? — Она так и впилась в Дениса глазами. — Легенда? Существуют мириады косвенных доказательств, неоспоримо свидетельствующих о том, что…
Она не успела договорить. В темноте подвала заскрежетала дверь, и чьи-то голоса раздались возле входа. Денис похолодел.
— Арилье! — позвал он хриплым шепотом, надеясь, что приятель сумеет вызволить его из ловушки прежде, чем сюда ворвутся стражники.
В мыслях Денис уже рисовал картину своего позора: его обнаруживают за кражей, вытаскивают наружу, бросают к ногам госпожи Гонэл, а та — прекрасная, древняя, вечно юная, царственная, — словом, истинная эльфийская владычица… мда. Госпожа Гонэл посмотрит на него сверху вниз и скажет: «Что же ты, Дениска засранец? Я ради тебя во всем себе отказываю, а ты пиво воруешь».