Немезида
Шрифт:
Злодеи сдаются, рыдая. Им нужна привычная жестокость. Они это понимают. То, что ты их милый благодетель, просто сбивает людей с толку, Фалько.
«Нет, я думаю, люди уважают человечность. В конце концов, мы могли бы вырвать ему ногти и раздавить яйца. А что он получает вместо этого? Сдержанный язык и приятные манеры. Посмотрите на этого — он ценит сдержанность, не правда ли? —
Ой, не бей его больше, он и без этого нам всё расскажет... Я всё ещё думаю, что он и тот, другой, — близнецы. Близнецы умеют общаться мысленно, знаешь ли. Держу пари, его брат вспотел. Как тебя зовут?
«Не могу вам сказать».
«Как
«Не могу вам сказать».
«Откуда взялась эта камея?»
Долгое молчание.
XLII
Однажды мне показалось, что он плакал, пока мы его оставляли одного. Когда я вернулся, его глаза были тусклыми, словно за долгое время одиночества он вспомнил былую боль. Но его сопротивление усилилось. Кто-то годами вырабатывал в нём эту психологическую форму. Мы не могли его тронуть. Он всё выдержит, не ослабев и не сломавшись. Он выдержит, даже подавляя признаки враждебности, пока мы не сдадимся.
Мы устали от игры. Он перестал нам что-то рассказывать. Он вообще перестал с нами разговаривать.
«Я вылью на него ведро холодной воды».
«Нет, не делай этого. Это мой дом, Петро. Я не хочу, чтобы вода была повсюду.
Иди и перекуси. Там есть отличный козий сыр, только что с рынка, крепкий и солёный. А ещё я поставил бутылку альбанского вина; поверь, тебе обязательно стоит его попробовать. Оставь меня с нашим другом.
Петроний вышел из комнаты.
«И вот мы здесь, в уютном и спокойном месте. Расскажите, пожалуйста, кто вы и чем занимаетесь в Анакрите?»
Нет ответа.
Я вылил на него ведро холодной воды.
XLIII
Это было неожиданно. Елена Юстина была в задумчивости с тех пор, как мы привели мужчину в дом. Теперь она собралась с духом, подождала, пока все остальные не сосредоточатся, а затем спустилась посмотреть, что происходит.
В тот момент скамейка стояла как надо. Он смотрел в потолок, или, по крайней мере, смотрел бы, если бы не казался спящим. Мы с Петронием стояли в стороне, скрестив руки, и обдумывали дальнейшие действия. В этот тихий момент Елена, должно быть, была удивлена обыденностью обстановки.
Возможно, она почувствовала облегчение из-за отсутствия насилия. Но потом поняла, что всё было гораздо страшнее, чем казалось.
Мы с Петронием приветливо её поприветствовали. Внешне мы выглядели совершенно нормально, словно двое мужчин в мастерской, занятых крупным плотницким проектом; она же могла быть хозяйкой дома, которая просто следит за тем, чтобы двое простых рабочих не пили крапивное пиво, сваренное в котелке, и не читали порнографические свитки. Наши рукава были закатаны до пояса. Мы вели себя деловито; хотя дни сосредоточенных, но безуспешных усилий нас измотали, мы чувствовали себя измотанными.
Мужчина на скамейке, казалось, заметил, что Елена вошла в комнату. Его веки дрогнули, хотя глаза оставались закрытыми. Она стояла там: лицо её похудело после потери ребёнка, высокая, уверенная в себе, хотя и настороженная, в развевающейся летней белизне, лёгкий серебристо-голубой
Наблюдательная и умная, она впитывала происходящее. Я наблюдал, как она ищет следы того, чем мы занимались, и с ужасом думал о том, что она может узнать. Ничего не было видно. Всё выглядело чистым и опрятным. Она сосредоточилась на мужчине. Она видела его истощение, как голод, жажда, одиночество и страх приближали его к галлюцинациям, несмотря на неукротимую волю к сопротивлению. Теперь ему нужно было бороться, чтобы остановить блуждание мыслей.
Елена поняла, как наша задача лишила Петрония и меня, как наша власть над беспомощным человеком вскоре осквернит нас. Большинство мужчин поступили бы так же.
Они были развращены с того момента, как пленника схватили и связали, и его беспомощность освободила их от моральных ограничений. Даже нам приходилось бороться, чтобы не быть большинством мужчин.
«Это слишком жестоко. Я хочу, чтобы ты прекратила», — слова были твёрдыми, но голос Хелены дрожал.
«Мы не можем, дорогая. Речь идёт о долгосрочном преследовании издевательств со стороны плохих соседей. Речь идёт об убийстве и официальном сокрытии убийств. Похоже, он в этом замешан. Если его действия имеют невинное объяснение, ему достаточно просто рассказать нам».
«Вы тоже хулиганите».
'Обязательно.'
«Он близок к потере сознания».
«Мы можем сказать, что ему приходилось переносить и худшие испытания».
«Тогда ты его не сломаешь», — сказала Елена.
Мы и сами начинали этого бояться. Мы знали, что он был готов к этому испытанию. Он довёл себя до состояния пассивности. Должно быть, у него было скверное прошлое. Его прошлый опыт почти не проявлялся физически; не было никаких старых отметин или шрамов. Мы не могли понять, из чего состояла его прежняя жизнь, хотя видели, что он познал унижения и лишения. Когда мы угрожали, он тоже это понимал. Во многом он был совершенно обычным человеком, заметным в любой толпе. Он был похож на нас, и в то же время непохож на нас.
Елена пришла с подготовленной речью. Мы с Петро стояли и слушали её.
«Я согласился на то, что вы делаете, только потому, что Анакрит так опасен. Я в ужасе от того, что вы сделали с этим человеком. Вы играли с ним, дразнили его, пытали его. Вы уничтожили его личность. Это бесчеловечно. Это продолжается несколько дней, и он никогда не знает, что произойдёт в конце».
– Марк, Луций, можете ли вы объяснить мне, в чем разница между вашим жестоким обращением с этим человеком и тем, как убийцы Юлия Модеста похитили и издевались над ним?
«Мы не применяли к нему ножи», — мрачно сказал Петро. Желание не отставать
Давление на агента взяло верх: «Ну, пока нет». Он указал на отвратительную коллекцию, которую мы забрали у нашего похищенного. «Это его. Предположим, он принёс их, чтобы использовать».
Это была инстинктивная реакция, а не настоящий ответ. Я знал Хелену, любил её, уважал её достаточно, чтобы найти лучший ответ: «Есть разница. У нас есть законная цель — общее благо. В отличие от убийц, нам это не нравится».